Что с тобой не так?

Part6 Сука сука сука сука. Это просто невероятно. Билли огляделся в маленькой каморке, подсвечивая лампой стены. Кто они вообще такие? Билли пришло в голову, что бы мать сказала на это? Рассмеялась бы. Просто рассмеялась в голос, от того, насколько это глупо. "Билл, надо выглядеть достойно. Посмотри на отца", "Билли, что за цветы в комнате? Что это? Зачем? Я думаю, что это совершенно не нужно. Ты уверен, что хочешь притащить это в дом?" Билли передёрнуло. Свет расстилался по домику, вырисовывая теневые узоры на стенах от мальчика, от бумаг, от веточек и цветов, которые торчали из каждой щели дома. Билли опять передёрнуло. Он взглянул на рисунки перед собой. Листы подрагивали от его встревоженного дыхания. Энн, фигуры мужчин, цветы. Это было похоже на... Билли не с чем было сравнивать. Один из рисунков явно глядел на мальчика. Черт, просверливая в нём дыру, глубиной с Марианскую впадину. Это был просто мужчина, со сверкающим взглядом, его взъерошенные волосы трепетали на ветру, брови были сведены, он прожигал, продалбливал, дырявил Билли взглядом. Мальчик в ужасе отступил назад. Что здесь вообще происходит? Он обернулся, увидел стопку книг, шкатулку, ленты девочек. Ему стало страшно. Страшно до дрожи в суставах, когда руки не хотят сгибаться, а ноги против воли сгибаются. Он не хотел упасть здесь. Вздрогнув, он перевёл взгляд на портрет мужчины. Этот нахал и не думал отводить взгляд. Билли нерешительно протянул руку к рисунку, пальцы дрожали, и он усилием воли сорвал рисунок с веревки. -Да пошёл ты, слышишь? Блять, Коул, да пошёл ты, - Билли мокрыми руками порвал портрет на две части. А потом еще на две. А потом он не выдержал. Содрать верёвку, сорвать всё. Сорвать с себя это наваждение. Как же его это достало. Всё. Всё. Мужик в портрете. Педик Коул. Это место, он понял, наполняет Коула. Это, блять, место. Пока Билли продумывал коварный план, этот урод рисовал картиночки в своей распрекрасной стране пони. Хера с два это будет продолжаться. Билли разбил лампу. Отец будет ругаться, но это того стоит. И просто кинул на середину волшебного мира, сотворённого одинокими умами, исступлёнными душами. Кинул в самое сердце, в водоворот событий, бочку с порохом. "Вся эта чертовщина должна гореть". Он должен гореть. Сдохнуть, утонуть, сгореть заживо. Билли всхлипнул, смотря как пламя поднимается выше, и вот уже лицо Энн начало воспламеняться. Кашель прорвал его глотку, прорвал его. Он будто очнулся и выбежал из пылающего дома. Языки пламени танцевали, словно девки в кабаре. Они игриво поднимали юбки, хохоча и глядя на Билли. Они пожирали его взглядами, звали к себе, насладиться их даром. Это они умели, доставлять удовольствие. Билли закричал. И бросился прочь. Дом горел, и горело там всё. Всё, что было так важно и дорого. Всю эту ночь юный художник ворочался. Он никак не мог уснуть. Что-то тревожило его. А это что-то бежало прочь. Part7 Коул чувствовал себя сегодня отвратительнейшим образом. Это было похоже на ощущение гигантской плиты на груди, на слегка мокрую постель после дождя, на праздничный торт на дне рождения Билли. Как кусок дерьма, проще говоря. Он не выспался, не расчесался, и вообще решил забежать перед школой в их волшебную мастерскую. Это место придавало сил, дарило надежду, и Коул хватался за неё как за единственную возможность чувствовать себя хорошо. Мать наскоро обняла его, но в этот раз Коул буквально через силу прижал её к себе. Он скучал. Скучал по временам, когда был жив отец, и мама была такой нежной. Он хотел чуть дольше вдыхать её тепло, но понимал, что кроме него есть еще сестры, и ферма. И нет отца. Того, чтобы помогло им - нет. Им пришлось потуже завязать пояса. Коул уже и не помнил, когда в последний раз у него было что-то новое. Кажется, года три назад мать связала свитер, который теперь в районе левого предплечья поела моль. Но он был особенный, всё равно. У Коула этот пояс был затянут дальше некуда. Он всё понимал, и это было самым ужасным. Он понимал, что ему не пойти учиться, не пойти в подмастерья к гениям искусства, не пойти просто куда-нибудь, только бы не месить круглый год грязь в галошах. Он не любил землю, она тяготила его, ведь он был фермером не по своей воле. Он думал бежать, броситься в приключения, о которых так прекрасно пела Энн. Туда, где ветер развевает волосы, бумага плотная и ослепительно белая, карандаш никогда не сломается. Но один взгляд на сестёр и мать перечёркивал всё. Они были всегда грустны. Как и Коул. Может поэтому, Энн понравилась ему с самого начала. В ней была драма, этого не избежать, живя в приюте, была боль, и печаль, но разве это сравнится с тем, что было ещё. Тепло, мягкий согревающий свет даже в самые холодные времена. Взгляд, от которого хочется застыть и слушать всё, что она там болтает. Про рыцарей, про Гилберта, про мистера Филлипса. Будь он неладен. - Ох, - выдохнул Коул. Что? Он в оцепенении подошел к краю леса, через который он должен был идти в школу. Все было чёрным? И пахло? Гарью. Коул вздохнул еще раз и понёсся туда, где всё должно было быть хорошо. Туда, где не должно было быть костра. В его мир. Мир выскользнул у него из под ног. В тот момент в голове Коула не было ничего. Затем пришло отрицание, он бил себя по бедру, желая, чтобы всё это оказалось просто наваждением. Но ничего не произошло. Его место силы стало прахом. Изуродованное жилище отталкивало, и он кричал, орал, молил "пусть всё это сон, я прошу, господи, умоляю". Он клялся остаться фермером на всю жизнь, что никогда больше не наденет женское платье. Он был готов умереть. Все чувства были запеленаны. Ему казалось, что это ад. Это и был его ад, личный. Крик пронёсся над Эйвонли. В нём было всё. И не было ничего. Крик раненного животного, попавшего в капкан. В капкан своего злейшего врага. И кости были раздроблены, и вынуто мясо, от нежной кожи не осталось и следа. Сегодня он умер. Внутри.