изломы

      Холод февральский, оседая иглами тончайшими, насквозь пропитывает, под кожу бледную, тонкую пробирается неумолимо, в мыслях сети прочные вьет, плетет неустанно свои паутины туманные, пока Кошелева, то и дело на экран телефона поглядывая, такси ждет, стоит под снегопадом липким, как воробушек, съежилась вся. Убеждает себя неистово, мол, к холоду такому привыкла давно, и, вроде бы, получается у нее, вроде бы верит собственной лжи нелепой, но… Сколько бы ни пыталась, никак у нее не выходит поверить в то, что она и к другому холоду привыкла тоже, к экрану пустому привыкла, где ни звонков нужных, ни сообщений необходимых, ничего, только они оба, хоть где-то теперь – по-настоящему вместе и, кажется, счастливые бесконечно, а сейчас…       Сейчас Кошелевой шапка желтая, с ушами кошачьими, вязаная, которую Анисимов подарил ей на прошлое Рождество, все мысли более-менее адекватные обручем тугим стягивает, каре ее идеальное сминает, портит, но Кристина шапку эту снять никак не решается – ей ведь тепло так необходимо, привыкла она уже к этим вещам ко всем, и вовсе не так, как к холоду, нет, все, что Максимом подарено – для Кошелевой бесценно, она вещи эти бережно хранит по углам в квартире захламленной, на себе носит, лишь бы не терять никогда эту связь незримую, лишь бы всегда рядом с ней, где бы она ни была, было что-то, о Свободе напоминающее, ведь сам он, кажется, потерялся совсем, заблудился в безумии собственном, в квартирке их тесной на окраине мегаполиса, и если раньше Кошелевой непонятно было, как это – быть вместе и не вместе одновременно, то сейчас она это чувство под кожей своей полупрозрачной вынашивает, вместе с холодом и отметинами яркими, бережет, пока Анисимов отдаляется с каждым днем, а она… Она, девочка еще совсем, маленькая, наивная и глупенькая, вернуть его отчаянно пытается всячески, да не замечает никак, что сама вот-вот потеряется в холоде этом, в мыслях, прежде недопустимых, заблудится.       Такси подъезжает с опозданием почти на двадцать минут, водитель нелепо извиниться пытается, юную звезду легендарного лейбла в Кошелевой узнав, а она сама, в последнее время все чаще о статусе своем забывая, старается улыбнуться повежливее, пищит что-то совсем тихонько, мол, «ничего страшного», и в машину садится, снова на экран взглянув бегло и снова о пустоту споткнувшись. Кошелева же всегда уверена была на миллион процентов в том, что спокойствию ее и выдержке всякий позавидует, но сейчас, когда зимы вечные преследуют, зуб на зуб не попадает и пальцы тонкие от холода судорогами сводит нещадно – Кристина же все отдала бы еще хоть за каплю этого спокойствия и выдержки, ведь…       Кошелева в отчаянии утопает, все уже испробовала, в попытках Анисимова в себя привести и к себе вернуть, потому сейчас, измученная, уставшая и нервная, Кристина в окно боковое смотрит, бесцельно наблюдает за снежным порошком липким, что над сотнями разноцветных билбордов кружит, на вывесках неоновых оседает и на плечах ссутулившихся, вечно спешащих куда-то москвичей, а пальцами холодными ручку пакета черного сжимает, взволнованно губу обветренную закусывает и снова на экран переводит взгляд, надеется будто, что на заставке этой, где они со Свободой улыбаются оба, от уха до уха, довольные, на фоне моря и лета, самого прекрасного в ее жизни – сможет себя прежнюю найти, спокойствие свое и сдержанность по крупицам собрать, но…       У Кошелевой, кажется, давно все ее терпение хваленое по швам разошлось, потому что она, в кармане пуховика своего, сигареты прячет, которые, естественно, где-нибудь в подъезде оставит, чтобы Анисимов не нашел, а в пакете этом черном - белье кружевное, откровенное чересчур, купленное за деньги бешеные в магазине, в который прежняя Кристина, маленькая и воспитанная, бесконечно приличная девочка, ни под каким предлогом не зашла бы, но… Кошелева же отчаялась совсем, устала чрезмерно, все свои попытки вытянуть Анисимова из чертова запоя творческого исчерпала давно, а теперь приходится ей на крайние меры идти, потому Кристина принципы свои, вместе со скромностью, прячет подальше да поглубже, на решительность ставит все, что у нее еще осталось, и, расплатившись, из такси выскакивает под снегопад, нырнув сразу под козырек подъезда.       На экране снова ни одного нужного уведомления, в окнах на девятом – темно, а Кошелева, между пальцев дрожащих сигарету из пачки украденной зажимая, дымом горьким давится и понять до сих пор никак не может, почему Анисимов курит так много и с какого же черта ей, девочке маленькой и хрупкой, вдруг в голову взбрело еще месяц назад, что закури она – и вот ну точно сможет понять Свободу, способ найти для его спасения, а на деле же…       На деле Кристина просто курит, а Анисимов просто сводит ее с ума, всячески, безжалостно.       У него же кризис творческий, тот, что с запоями совмещен, со срывами вечными, с агрессией, апатией и депрессией, потому все, чем он занимается в последние полтора месяца – мучения нестерпимые, как для него самого, так и для Кошелевой, для обоих – и моральные, и физические. Разница между ними лишь в том, что Анисимов-то привык к саморазрушениям этим, так жить привык он, нервы его настолько истрепаны, что уже, кажется, и рвать нечего, он ведь взрослый давно, хоть и ведет себя, как ребенок, а вот у Кошелевой все с точностью наоборот: она же ребенок еще по сути, тоненькая, маленькая и хрупкая, не сталкивалась еще прежде с тяготами жизненными толком, ее нервы – паутинки тончайшие в лесу ранним утром, их лишь заденешь немного – порвутся, однако… Изо всех сил пытаясь на плаву удержаться, да еще и Анисимова хоть как-то пытаясь удерживать, Кошелевой приходится взрослой быть, сильной, но…       Кристина носом простуженно хлюпает, пока в подъезде полутемном сигареты прячет за мусоропроводом, совсем себя взрослой не чувствует, сильной – тем более, ведь у нее руки дрожат, пока она ключ в замочной скважине проворачивает и, в квартиру шагнув несмело, сглатывает нервно, выдыхает обессиленно.       Темноту кромешную только тусклый свет фонарей с улицы разбавляет и огонь из зажигалки дешевой, от которого Анисимов, на полу рассевшись в единственной комнате, очередную сигарету прикуривает, сегодня, кажется, на удивление трезвый.       Свобода гитару свою мучает, даже больше, наверное, чем Кошелеву, аккорды пытается подобрать нервно и матерится отборно, так, что прежней Кристине непременно бы уши ее эльфийские заложило, а сейчас, похоже, девочка и к этому привыкла, смирилась. Кошелева, в проеме дверном застыв, шапку свою стягивает нервно, шарф разматывает, снимает пуховик, обувь, и кажется ей, что Анисимов уже себе все пальцы давно повредил о струны, туго натянутые. Кристина ближе подходит беззвучно, с пакетом своим чертовым, тихонько на подлокотник дивана присаживается и видит, что не кажется ей – Свобода гитару кровью пачкает, ругается еще громче, сигарету в пепельнице переполненной топит, и Кошелеву – тоже топит безжалостно, делая вид, что не замечает ее. - Максим, сколько ты сегодня спал? – Кристина спрашивает совсем тихо, осторожно, последние крупицы сдержанности собирает в вопросе своем, надеется искренне, что между аккордов рваных попадет и услышанной будет, но… - Предостаточно, - Свобода бросает грубо, обрывисто, отвечает мгновенно, но тут же аккордом глушит, струны рвет почти, а вот нервы Кошелевой, однозначно, рвет наверняка, ведь… - Предостаточно для того, чтобы сдохнуть? – Кристина саму себя не узнает, слова эти из себя с трудом выдавливает, сквозь зубы рычит, нервно и обрывисто, она же слишком устала уже сдержанной быть, терпеть устала, устала от того, что аккорды рваные Свободу глухим к ее словам делают, а алкоголь, сигареты и отчаяние чрезмерное - слепым к ее чувствам.       И даже Сережа Трущев, пару дней назад заходивший «котят» своих проведать, искренне охренел от того, что в квартирке их, прежде всегда уютной общими стараниями, вместо котят нашел только кота агрессивно-депрессивного, пьяного в хлам, и кошку измученную, от усталости и отчаяния едва живую. Трущев штук шесть на балконе выкурил, пока Свободу пытался вразумить, раз десять был нахуй послан вежливо, а затем, все-таки уломав своего друга лучшего спать свалить, наконец, три чашки чая крепкого с Кошелевой на кухне выпил, пытаясь ее успокоить.       Кристине поддержка, конечно, нужна была, как никогда, но, пока Трущев, негромко так, спокойно убеждал ее, мол, это все – временные трудности, просто творческое безумие, которое непременно пройдет и с которым они с Анисимовым оба обязательно справятся – Кошелева себя на мысли ловила о том, что и сама все это знает прекрасно, понимает, конечно же, но все эти обещания об «обязательно пройдет» и «непременно справитесь» – чуть ли не в штыки воспринимала, будто гладят ее, но против шерсти, ведь…       Сказать-то – легче легкого, а вот сделать, перетерпеть и справиться – нестерпимо трудно, особенно ей, маленькой и хрупкой девочке с нервами истрепанными. Кристина же сама хоть и творческая личность, но, по правде сказать – она творчеством может увлекаться, может жить творчеством, дышать творчеством, но не болеть им, как Анисимов болеет, не знакомы ей эти жуткие муки в поисках вдохновения, как чертовой дозы наркоманской, потому и не знает она, не понимает, как ему спастись помочь, выбраться из депрессии этой, с демонами справиться и снова вдохновение обрести, с ней рядом.       Кошелева понятия не имеет, как Макса вытащить, потому делает то, что умеет, чему мама научила и жизнь чертова, короткая еще совсем: Кристина завтраки готовит, обеды и ужины, каждое утро, день и вечер, хоть и знает, что, в большинстве случаев, в таком состоянии Максим к еде не притронется; Кристина хлам пытается разобрать в квартире, пустые бутылки выбрасывает вместе с окурками и его, и своими теперь тоже, а не пустые – спрятать пытается, хоть и знает, конечно, что Свобода найдет их, или за новыми сходит; Кристина срывы его терпит, всякий раз успокаивать старается, на полу холодном часами сидит рядом с ним, оба Стинга воют в потолок, а потом Макс на этом же полу чертовом Кошелеву трахает, своей девочкой называет, обещает всякий раз, что осторожен будет, а она верит все еще, оправдывает, как может, и его, и синяки на бедрах хрупких, отметины по всему телу, следы на тонких запястьях. Кошелева ведь знает – ему это нужно сейчас, она верит искренне, понимает, что Анисимов не такой, он любит ее и, конечно же, нежным быть умеет, заботливым, просто сейчас период у него такой, обоим им перетерпеть эти трудности нужно, справиться с ними необходимо, но… - Да сдохну – и хуй с ним, чего привязалась-то? – Анисимов рычит сквозь зубы еще отчаяннее, снова по струнам бьет и емкое «блять» выдает через секунду, а Кошелева…       У Кошелевой изнутри все закипает, ребра ее фарфоровые выламывает злость эта, насквозь волнением пропитанная и страхом за чертову жизнь этого придурка безмозглого, ей впервые в жизни Свободу ударить хочется, да посильнее, а каждую ее мысль, вечными оправданиями переполненную, несколько слов выжигают напалмом, тех самых слов, которые ей когда-то давно, на проекте еще, сам Анисимов шептал, цветы фиолетовые рисуя в ее скетчбуке.       «Я мразь последняя и не скрываю этого, Мартышка», - тогда он смеялся тихо и горько очень, но для нее незаметно, а Кристина, как и полагается всем наивным, чистым и уже без ума влюбленным девочкам, улыбалась только, знала, что ведь врет же этот кот хитрый, потому что не может же он, в конце концов, действительно мразью последней быть, но…       Оказалось, что может, пусть и периодически, однако настолько, что даже у Кошелевой этой, терпеливой и спокойной вечно, воспитанной и сдержанной, от отчаяния крышу рвет. - Чертов придурок! – Кристина срывается, кричит обиженно, что есть силы, саму себя заткнуть хочет, ведь знает же прекрасно, помнит, о чем Трущев говорил, мол, «с психами нельзя слишком грубо», но… - Ебаный ты, блять, идиот! – Кошелева никак остановиться не может, оглохла будто от крика своего настолько, , что ей до сих пор кажется – необходимо аккорды рваные перекричать, но…       Кошелева пакет свой черный подхватывает, всхлипывает от отчаяния слишком громко, да так, что, кажется, внутри все переворачивается, за это, случайно, в отместку она пепельницу чертову переворачивает Анисимову под ноги, и в ванную бежит, себя не помня, не замечая совсем, что аккорды рваные давно стихли, однако теперь даже тишине этой пульс ее, нещадно сбившийся, не успокоить, ничем и никак.       Кристине убежать хочется впервые в жизни, сдаться, и она снова слова Трущева вспоминает, те, что он ей под привкус чая крепкого хрипел полушепотом, напротив сидя: «тут только два варианта, малая: ты или терпи, верь в себя и в него, или беги как можно дальше, слышишь?». И прежняя Кошелева, наверняка, всеми силами своими и сердцем чистым, последнюю часть фразы этой намеренно мимо ушей пропустила бы, забыла, но нынешняя Кошелева потерялась, пытаясь Анисимова спасти, она в чувствах своих запуталась, а теперь, воду включая, на полу кафельном в клубок сворачивается, плачет навзрыд, кричит, что есть силы, впервые в жизни, наверное, себя жалеет, а не его, но…       Не слышит Кошелева совсем, не хочет слышать, как Анисимов в дверь стучит, ручку дергает, почти на вой отчаянный срывается, как пес побитый.       Ему ведь, на самом деле, искренне противно поведение собственное, мучается он по-честному, видя, как Мартышка его страдает постоянно, но ничего он с собой сделать не может, никак у него не получается с демонами своим справиться, вечно они наружу рвутся, все и вся напрочь перечеркивая.       Свобода дверь пытается вышибить, рычит сквозь зубы обессиленно, знает ведь прекрасно, что никак и никогда не сможет простить себе все эти фразы резкие, грубость эту чертову, и моральную, и физическую, он же видел несколько раз, как девочка его хрупкая возле подъезда курит от отчаяния нестерпимого, знает он, что привычку эту гребаную она, разумеется, у него переняла, и сигареты, конечно же, у него крадет, пока он пьяный отсыпается, Анисимов… Знает Анисимов, что девочке своей нежной все нервы истрепал безжалостно, понимает, за что ему Трущев на балконе чуть не врезал, слышал он, о чем они с Кошелевой на кухне говорили, хоть и частично, конечно, и, в основном, только всхлипы ее несдержанные и «а я все равно люблю его» несколько раз, но в этом, кажется, и есть вся суть, смысл весь, вся их общая вселенная, что на трех истинах держится: они оба все еще любят, Кристина все еще терпит, а он – все еще последняя мразь.       Мразь, у которой совесть проснулась, наконец, в ком колючий собралась под горлом, и Анисимов теперь все исправить хочет, ее вернуть, как она его всегда возвращала, но… - Кошелева, блять, открой дверь! – Анисимов от отчаяния с ума сходит, воет под дверью, не замечает даже, что кулаки свои сбил давно, он искренне проклинает фирму, которая эту дверь ебаную такой прочной сделала, и себя проклинает, за то, что с девочкой своей хрупкой сделал. – Кристина! – Макс слышит сквозь шум воды, как она от бессилия плачет, кричит, сорвалась, взорвалась в отчаянии, да так, что взрыв этот его пробудил, стену чертову между ними разрушил, да вот только дверь эту блядскую возвел, и…       Анисимов всем богам гребаным молится, лишь бы девочка его хрупкая, но, как оказалось – все же чертовски терпеливая, на эмоциях ничего не натворила, а затем… - Блять, Кристина! – Дверь поддается неожиданно, защелка, кажется, слетает, а у Свободы сердце которое есть, оказывается проваливается куда-то в бездну между ребер, когда он Мартышку свою видит, в клубок свернувшуюся на полу кафельном. – Крис, Крис, Крис…       Чувствует, что голос сорвал совсем, пока за дверью кричал, потому сейчас шепчет обрывисто, отчаянно, рядом с ней на пол падает, как она всегда – рядом с ним, в охапку ее сгребает, всхлипывающую уже совсем тихо, совершенно обессиленно, дрожащую, бледную, к себе прижимает, что есть силы, шепчет хрипло, носом трется о висок. - Прости меня, маленькая, ч-черт возьми, да, я придурок, идиот, говорил же тебе об этом с самого начала, прости меня, Мартышка, прости… - Анисимов шепчет не замолкая, будто пластинку заело этим потоком искренности небывалой, а Кошелева сдается снова, льнет к нему, на поцелуй отвечает на осторожный, в кои-то веки.       Кристина шепчет почти беззвучно, сквозь всхлипы, о том, что Анисимов, кстати, мол, еще и про мразь забыл упомянуть, а он смеется тихо, чуть слышно, когда Кошелева, на спину укладываясь и ручонки тонкие на плечи его опуская, добавляет: «мразь, зато моя».       Пол кафельный холодный, но у Анисимова руки теплые и сам он теплый, растаял ебаный Кай, наконец, вместе с сердцем маленькой и наивной, верной Герды. Кристина голову запрокидывает, дышит чаще, пока Свобода ее шею хрупкую целует мягко, к ключицам тонким опускается, футболку с нее стянув, у них обоих воздух из легких исчезает стремительно, но в каждом прикосновении и поцелуе так много самых искренних «извини», смешанных с самыми честными «люблю», что даже и без воздуха дышать как-то легче.       Свобода следы невидимые оставляет на ребрах ее хрупких, чувствует, как Мартышка его дрожит, он бедра ее оглаживает обеими ладонями и всячески пытается не думать о том, что было бы, если из-за его ебаного кризиса творческого эта девочка бесценная, его Мартышка, которая Стинга поет даже лучше, черт возьми, чем сам Стинг, все его срывы терпит и наивно думает, что в тайне курит у подъезда по вечерам – сломалась бы окончательно, глупостей натворила неисправимых, таких, о которых Свобода по отношению к ней и мысли единой допускать не смеет, он…       Он Кошелеву свою к себе прижимает плотнее, мягко перехватывает стоны ее хриплые губами обветренными, двигается в ней, маленькой и нежной, осторожно, успокаивает, и ее, и себя, и демонов их общих уже давно, а когда Кристина имя его судорожно шепчет на выдохе, в спине хрупкой под ним прогибается и жмурится, оргазм на двоих разделяя – Свобода целует ее ласково в уголок приоткрытых губ, скулу нежную обводит, прижимается к виску губами, а ее саму, девочку свою, снова в охапку сгребает бережно, вместе с ней поднимается, на тумбу ее усаживает и обнимает, просто так, потому что любит, потому что потерять боится, потому что… - Теперь ты здесь… - Кристина шепчет чуть слышно, улыбается устало, губами его щеку небритую задевает и пальцами тонкими в волосах выбеленных путается осторожно, а Анисимов, улыбаясь так же устало, но не нервно больше, искренне, Кошелевой обещает, что теперь все непременно хорошо будет, они ведь оба в это верят, оба знают, и снова им обоим удалось, все-таки, демонов общих усыпить, но… - Ч-черт, что… - Свобода на полу кафельном топчется, чуть задевает ногой пакет шуршащий предательски, Кошелеву отпускает на пару секунд и наклоняется, чтобы поднять находку, а у Кристины щеки пылают, думает она уже отчаянно, какими словами объясняться будет, но… - Вау, офигеть, Мартышка, это ты этим хотела мне мозги вправить?       Анисимов смеется совсем беззлобно, ни в коем случае не с целью Кошелеву обидеть, его, скорее, эта ее решительность и умиляет, и впечатляет одновременно, знает же, что девочка его – приличная очень, стеснительная, понимает он, каких ей моральных трудов стоило по магазинам интимным шататься в одиночестве и, наверняка, самое лучшее и дорогое выбрать, лишь бы его, в депрессии-агрессии потерявшегося, хоть как-то к реальности возвратить, к себе вернуть, а Крис… - Хотела бы мозги вправить – еще наручники прикупила бы, и плетку… - Краснеет, смеется хрипло, тихонько, и выдыхает обрывисто, а стоит только Анисимову рот приоткрыть, чтобы выдать что-то, наверняка, в своем стиле фирменном, Кристина губами к губам его прижимается чуть робко и, нехотя поцелуй прерывая через несколько секунд, выдыхает, к себе Анисимова притягивая. – И кляп, чтобы заткнулся, наконец… - Сквозь смех тихий, так же совсем беззлобно, смущенно немного, а уже через несколько мгновений… - Знаешь что, Мартышка? – Свобода прищуривается, сквозь веки приоткрытые за Кошелевой наблюдает, а та в слух вся обращается, глядит на него доверчиво, глазами своими влажными на половину лица, - Да нахер это все, я же тебя, несносную, любой люблю, всегда…       Анисимов слова этого не боится совсем, слишком давно, кажется, он же ей об этом говорил в начале еще, на реалити, между фраз, между прикосновений. Его «люблю» в поддержке было, в заботе, в доверии, а Кошелева тогда еще в дружбу отчаянно верить пыталась, не слышала его, не слушала, а теперь… - И я тебя люблю, Кот, любым, всегда. – Между поцелуями шепчет, ногами тонкими его бедра обхватывает доверчиво, снова воздух в легких сжигают оба, а затем…       Уже после, под утро почти, когда снегопад безумный затихает, в колонках снова Стинг поет, а Кошелева, на полу усевшись в комнате, спиной к Свободе прижимается, в объятиях его греется, как котенок, улыбается солнцу тусклому, чуть просыпающемуся на горизонте запыленном, костяшки его сбитые обрабатывает старательно, заботливо, как только она умеет, свои нервы потрепанные сращивает с его нервами воедино, чтобы уж точно теперь крепче были, а Свобода…       Почти засыпая, он Кошелевой на макушке носом гнездо вьет и тихо, хрипло совсем, слова новой песни напевает, что-то про девочку в черных кружевах, про сигареты, в подъезде спрятанные, и про спасение от демонов, а еще, через тихие «бля» и сквозь протяжные «ууу» - иногда про то, что перекись на ранах щиплет. Значит, все-таки прав был Трущев. Значит, вдохновение вернулось, наконец, а для спасения взрыв нужен был. Значит, все осколки соберут постепенно вместе, вылечат друг друга, справятся. Значит, все хорошо будет.