BD or SM?

      — Святой отец, я грешен, — вышептывает Чонгук, смирно сидя на стуле и положив на колени ладони. Они начали эту игру по его просьбе, чтобы было легче вжиться в новую обстановку.       — Я слушаю, сын мой, — раздается справа низким, спокойным голосом, совершенно ровным и без капельки дрожи. И интереса. Почему-то это задевает немного, но одновременно успокаивает: рядом сильный человек, имеющий столько власти, чтобы держать Чона и его грехи в узде. Тот, кто простит и отпустит, даруя свободу.       — Я грешен, потому что сижу рядом с вами полностью обнаженным с вибрирующей в моем заде игрушкой и занимаюсь непотребством прямо на исповеди.       Сразу же после он ойкает и подскакивает на месте — одним ловким нажатием на пульт управления мужчина выкрутил максимум мощности, заставляя Чонгука поломано скулить в попытке не ерзать и сидеть ровно. А еще не кончать, хотя он был близок к этому почти с самого начала сессии. Сегодня на нем нет кольца, но это нисколько не облегчает участь; если он кончит без разрешения, это приведет к плохим последствиям в виде сотни красных полос, рассекающих тело. Гук не любит такую обидную боль. Поэтому сжимает пальцы на голых коленках, не сдерживая слез, льющих из глаз от напряжения.       — Негодный мальчишка.       Это последнее, что Чон слышит перед тем, как справа скрипит стул, а сидевший на нем человек преодолевает расстояние в метр, обойдя стойку с тростями, и становится за дрожащей спиной. Он ощущает присутствие Верха затылком, будто на шею ложится плита весом в тонну и давит, склоняя голову вниз. Гук смотрит на свои ладони, покорно согнувшись и ожидая новых действий с чужой стороны, и изо всех сил пытается не думать о том, что его господин почти касается его поясницы коленями (черт, он мог бы кончить, лишь почувствовав жесткую брючную ткань голой кожей), или о висящих совсем рядом тростях, которыми его могут пороть и трахать бесконечно долго, пока он не взмолится о пощаде (и тогда это продолжится еще немного времени, окончательно вышибая все силы и заставляя залить кровать спермой).       — Ласкай себя, — слетает сверху смертельным приговором, и Чонгук широко открывает глаза, не в силах поверить. Можно ли это считать разрешением отпустить свой оргазм, или же — наоборот, новой задачей, не выполнив которую, он подвергнется наказанию?..       Тычок в позвоночник, сильное колено заставляет кричать и проехаться ягодицами по жесткому стулу, потираясь мошонкой и двигая игрушку внутри себя. «Я не могу, не могу, не могу», — отчаянно бьется в мыслях, руки не слушаются, и, кажется, Чон абсолютно слышит дыхание Верха, звучащее как замах топора палача. Он чувствует, что игра изменилась, и теперь они вновь господин и его саб, но никак не те, кому стоит замаливать грехи.       — Я отдал приказ, — он всхлипывает от нервов, вздрагивая; в глазах темно и мутно от слез, а на плече — чужая ладонь, лежащая мертвым, предупреждающим грузом. — Подними свою руку и сожми член, иначе мы будем играть по-другому.       Страх прошивает все тело от макушки до пят, и онемевшей рукой парень тянется к истекающему смазкой органу, на пробу касаясь ладонью, чтобы тут же дернуться и захныкать сильнее от того, как сжались на плече пальцы, захватывая в железные оковы. Простой жест, прибивающий к месту длинными, тяжелыми гвоздями; без приказа Чонгук не встал бы со стула, но теперь вряд ли сделает это, даже если господин уйдет, оставив его здесь на несколько часов.       На спину давят сильнее; это отрезвляет, и, крепко зажмурившись, парень невесомо ведет вверх и вниз, оттягивая крайнюю плоть и собирая потоки смазки, что испачкала весь член и стекла на бедра за время с начала игры. Ему нравилось чувствовать себя мокрым, но сейчас, дрожа от того, какой силой чужая власть сгибает его пополам, юноша ощущал влагу на своей ладони настолько порочной, будто за одно ее наличие его будут пороть три часа кряду.       Хватка чужой руки слабеет в поощрении, и, кажется, Гук выдыхает, все еще всхлипывая и не смея открыть глаз, пока водит по своему члену короткими, рваными движениями, почти что на месте, потому что в простату все еще долбит вибрация от вращающейся игрушки, вышибая мозги. Он не чувствует себя и свое тело, настолько напряженный, что не знает, успел ли уже кончить, или все еще держится.       — Шире, — влажный шорох на ухо. Мурашки по всей правой стороне тела, крупная дрожь. Густая сперма на пальцах, смешивающаяся с горячими слезами, льющими беспрерывным потоком. Он провалился. Не смог выполнить то, что сказали, хотя это было так просто. Наверняка, с этим справлялись все до него, и теперь господин разочарован таким ужасным нижним. Не в силах выпустить из ладони собственный член, Чон трясется в рыданиях, постыдно понимая, что ничего поделать с собой, и лишь надеется, что его не вышвырнут отсюда прямо сейчас, ведь это только первая сессия с человеком, на которого парень смотрел столько времени и о котором мокро мечтал по ночам. И теперь… да, он порушил все, к чему готовился последние месяцы, неспособный держать себя в руках.       — Изви.ните, — давит Гук сквозь рыдания, понимая, каким жалким он сейчас выглядит. Он все еще чувствует чужое дыхание на щеке и тепло от широкой груди, что остановилась в паре сантиметров от обнаженной спины, и от этого становится еще более неловко, и хочется сжаться в комок.       — Разве я ругал тебя? — железный рык прямо на ухо, затылок обжигает болью, когда Чона дергают за волосы, выворачивая голову вверх лицом. — Не смей додумывать за меня. Ты не имеешь права думать, что знаешь меня. Ты понял меня? Отвечай.       — Понял, — он мелко кивает, морщась от того, как сильно тянутся волосы. Кажется, дернись он сильнее, и кожа попросту вырвется с черепа. — Понял, понял, я понял вас, господин.       — Реветь перестань, — бросают беззлобно, нетерпеливо, будто это так просто: вот ты трясешься в слезах, и за секунду успокаиваешься, будто ничего не было. Однако, Чонгук поражается, что смог сделать это спустя пять секунд после того, как услышал приказ. Он не зря заметил этого человека издалека и боязливо посматривал столько времени, прежде чем подойти; силу видно с расстояния, и сейчас парень столкнулся с ней лицом к лицу, на себе ощущая всю безграничность власти Ким Намджуна, к которому советовали не приближаться неопытным сабам. — Но не думай, что избежишь наказания. Ты провинился и должен исправиться. Подними голову.       Гук успевает увидеть, как блестит в свете ламп пряжка чужого ремня, вытаскиваемого из штанов, прежде чем падает со стула, с размаху получив по лицу жесткой кожей. Грохот стоит оглушительный, мебель отлетает на метр, а сам парень остается лежать на полу на пару секунд, прежде чем вскакивает, оттолкнувшись безумно сильно болящей рукой в надежде на то, что ему не назначат больше ударов, если быстро исправится. Так что через пару мгновений он вновь сидит так же, как и до этого, ощущая, как разливается тупая боль по левому плечу и руке, а острая, жгучая и обидная — по правой стороне раскрасневшегося и мокрого лица. Игрушка все еще в нем, уже выключенная, она перемещается внутри при каждом движении, доставляя неудобство и дискомфорт, но ему не давали команды ее вынимать, так что все, что остается Чонгуку — пытаться усесться вновь, дрожа всем телом в ожидании продолжения.       Господин молчит на его выходку, не собираясь сбавлять силу ударов, и хлещет еще и еще; после четвертого удара нижний вновь валится, нелепо барахтаясь и путаясь в собственных ногах и ножках деревянного стула. На этот раз у него болит просто все: плечи и руки, стертые об пол ладони и локти, колени и бедра, приложившиеся при падении.И задница, в которой так ужасно ощущать заполненность, не приносящую удовольствия. Они не сделали еще почти ничего, но почему-то в конечностях безграничная усталость, а в мыслях каша, и только одна из них горит ярко и четко: подняться и сесть. Что Чон и делает во второй раз, затем в третий, принимая удары, что оставляют его лицо пылающим и болящим, онемевшим от такого количества боли. Но они говорили об этом, Чонгук разрешил. Не сказать, чтобы он сильно жалел об этом сейчас, потому что знал, зачем пришел в это место и к этому человеку.       Он не сразу замечает, что удары закончились, слепо смотря куда-то в чужую шею сквозь мутную пелену.       — Достаточно, — заключает Намджун, отбрасывая ремень; подняв глаза на сосредоточенное лицо, младший замечает улыбку, залегшую в уголках рта. Но понимает, что ему показалось, когда ловит ледяной взгляд. — Выпрямись, — и, как бы ни было больно, как бы сильно слезы ни застилали глаза, а лицо ни пылало, Гук повинуется, поднимая подбородок и кладя на колени руки.       Не говоря ни слова, мужчина поворачивается и идет к столу, оставив саба в неведении, и выдвигает множество ящиков один за другим; искомый предмет находится в третьем. И когда он возвращается, Чонгук сглатывает в предвкушении, замечая в большой ладони красную свечу и зажигалку.       — Возьми стул и переставь его спинкой от кровати и сядь, — бросает Ким на ходу, и указание исполняется прежде, чем тот доходит до нужного места, задумчиво смотря на предметы в своей руке. Он переводит взгляд на Чонгука, все еще немного туманный, но, поймав чужие глаза своими, парень ощущает холод внутри.       — Ты должен принять другую позу для этого, — предупреждает Верх, останавливаясь в метре. — Подними ноги.       Поднять? Прямо сидя на стуле? Он должен держаться за сидение, или это новое задание, не терпящее дополнений?       Видимо, заметив неуверенность в чужих действиях, верхний вздыхает, качая головой, и улыбается почти по-настоящему.       — Просто подними их так, как тебе будет удобно, — говорит он чуть громче, чем раньше, заставляя повиноваться в ту же секунду; схватившись побаливающими руками за стул, Чон поднимает ноги, согнутые в коленях, чтобы не задеть спинку стула и господина, и подтягивает их к груди. Для него не проблема –просидеть так хоть сколько, регулярные тренировки сделали свое дело, и Чонгук был выносливым достаточно, чтобы принять любое положение. — Возьми руками ступни и разведи их как можно шире.       Этот приказ озадачивает. Даже чтобы удерживаться просто с согнутыми ногами, ему приходится балансировать, чтобы не упасть. Но если он выполнит то, что ему говорят, удерживать равновесие станет сложнее, так что, Гук просто повалится спиной на кровать.       — Ты должен продолжать сидеть, — уточняет Намджун, нетерпеливо перекладывая свечу из одной ладони в другую. — Я жду. Ты же занимаешься спортом, для тебя это не должно стать проблемой.       Все еще не уверенный, но решивший довериться, парень осторожно тянется к пяткам, наклоняясь назад для удобства, и начинает медленно раздвигать ноги, покачиваясь и дрожа в попытке сидеть ровно и не заваливаться. А еще не смотреть, ни в коем случае не смотреть в чужие глаза, потому что это заставит упасть со стопроцентной вероятностью; Чонгук не умеет выдерживать этот взгляд. Тем более, когда он так смущающе раскрыт перед чужим жадным взором, беспомощный и готовый на все.       Он замирает в одном положении, дойдя до критической точки, когда кажется, что еще один миллиметр наклона — и спина встретится с простыней. Но даже тогда не смеет поднимать головы, надеясь, что его поймут без слов.       — Это все? — раздается сверху, как Гуку кажется, очень разочарованно. Он отвечает робкое «да», думая, что, наверное, более опытные сабы справлялись с этим намного, намного лучше, и чувство вины расползается в груди. Но ему не делают замечаний, так что, может, все не так плохо? — Тогда начнем.       В следующий же миг парень вздрагивает и почти падает, громко мыча: игрушка внутри, вновь включенная, начинает слишком неожиданно долбить по простате, выталкивая из горла все новые и новые звуки и заставляя поджиматься пальцы на ногах. Держа свои ступни, Чонгук замечает, как сильно они напряглись из-за начавшейся стимуляции.       — Какая реакция, — в чужом голосе слышна улыбка, — ты не должен падать, помни об этом.       Треск зажигалки, шорох, несколько секунд томительного ожидания, разбавленные мягким жужжанием внутри чоновой задницы. А затем — его же болезненным ойканьем, когда на бедра срывается бесконечная восковая капель, проходящая по коже жгущими шагами, будто живой огонек. Он вздрагивает по три раза в секунду, поскуливая в такт вибрации и боли, что разносится по всему телу и стекается к паху электрическими разрядами, заставляя пульсировать вновь вставший член.       Огненная дорожка ведет вниз по правой ноге, касается ягодицы под беспокойное шипение и звонкие, тонкие стоны сквозь сжатые зубы.       — …а-А! Ай, ха… а-а, — выдает парень на одном дыхании, не в силах терпеть, когда боль касается прижатого к животу члена, собирается в лужицу в самом низу и окрашивает в алый яички, продолжая путь до левой ягодицы, а затем вверх, мучительно-быстрой капелью, будто вбивающей маленькие быстрые горячие гвозди в нежную кожу. Дыхание сбивается к чертовой матери, ему даже не удается вдохнуть глубоко, так что Чон дышит поверхностно, быстро и загнанно, чувственно, с придыханием выстанывая и выскуливая, как в самом настоящем порно.       Вибрация усиливается одновременно с тем, как воск возвращается на член; Гук не может разобрать, какое из чувств сильнее: сладость от стимуляции или жжение от горячих капель, и в итоге все сливается воедино, заставляя кряхтеть и держаться из последних сил, хотя он просидел так не больше минуты.       — Не кончай, пока я не скажу, — в ответ на предупреждение — вымученный стон от невидящесмотрящего на свой живот саба, даже не слышавшего, что там ему сказали. Он зачем-то мотает головой, впивается пальцами в стопы, не чувствуя рук, и думает лишь о том, как ему сладко и хорошо и как ноют мышцы и задница, и что он точно сейчас упадет.       Но он больше не чувствует новых капель, хотя движение внутри не спешит останавливаться; наоборот, спустя пару секунд мощность выкручивается на полную, выбивая неконтролируемое, громкое мычание и скулеж и невероятное желание кончить прямо сейчас, под взглядом своего господина, будучи таким развратным, мокрым и грязным, раскрытым и бесстыдным.Он поднимает, наконец, взгляд, понимая, что, если посмотрит сейчас в чужое лицо, задрожит и ослушается вот уже во второй раз, но ему так сильно хочется увидеть, как смотрит на него Намджун, так что Гук просто делает это, правда, все еще не поднимая головы, исподлобья, напрягая рот и сводя брови, будто показывая: вот он, я, результат вашей работы, смотрите, насколько красиво.              Надеюсь, вы довольны.              А потому полной неожиданностью для него становится стек, грубым кожаным наконечником шпепающий по основанию напряженного члена; на это Чонгук протестующе а-кает, заваливаясь назад и окончательно теряя равновесие, уносясь в бездну.       Но выйти из позы не дает схватившая за мокрую челку рука, дернувшая вперед и заставляющая принять прежнее положение. Благо, пальцы онемели настолько, что не отпустили напряженных все еще стоп.       — Сидеть, блять, — рычит мужчина, бросив стек сабу на грудь и выкручивая второй рукой его сосок. Чон заливается истошным криком, дергаясь всем телом в попытке уйти от прикосновения, но вот безжалостные пальцы обжигают со второй стороны, и из горла вырывается что-то постыдное и высокое, а стопам становится больно от того, насколько сильно Чонгук их сжал. — Учись себя контролировать, шлюха.       Он не соглашался на дерти-толк, но оскорбление, выплюнутое этим мужчиной, почему-то оставляет горячее удовольствие в груди, перехватывает дыхание и заставляет дышать еще чаще от осознания, насколько же развратно Гук выглядит прямо сейчас, с вибрирующим членом в своей накаченной заднице, залитый воском и слезами, когда господин держит его за волосы и не дает кончить.       — Что надо ответить? — хватка сильнее, забирает последнее самообладание и не оставляет иного выбора, кроме как закричать на всю комнату:       — Хорошо! Да, да, хорошо, господин, я… — всхлип, — хорошо. Слушаюсь.       — Держись.       Боль в волосах исчезает, но вместе с ней — и поддержка, Чонгука просто бросают в океан, как не умеющего плавать ребенка, предоставляя самому разбираться с проблемой. И он гордится тем, что остается в том же положении, в котором был, пусть и с большим трудом. Он безумно устал, настолько, что был готов нарушить все запреты и кончить, тут же падая на кровать. Но Чон так сильно не хотел разочаровать Ким Намджуна, так сильно хотел, чтобы тот похвалил его за то, что он так старается, так хотел одобрения и теплого взгляда…       Он напрягается настолько, что лишь немного вздрагивает, когда стек возвращается в чужую крепкую руку и продолжает путь по потерявшему чувствительность члену, обводит головку и мягко счищает уже застывший воск, а после бьет поочередно по каждому бедру несколько раз. Тело теряет чувствительность, а сознание уплывает, унося в подобие транса, в котором почти не различаются звуки.       Кожа касается подбородка, требовательным движением заставляя поднять голову вверх, и парень позорно плачет, понимая, что прямо сейчас упадет, и будь, что будет.       — Не веди себя так, — впечатывает Намджун, чуть нагибаясь (хотя Гук лишь догадывается, слыша шуршание одежды и ощущая чужие движения — он закрыл глаза не в силах фокусировать взгляд). — Можешь кончить.       Но, кажется, Чон уже сломан. Он лишь мотает головой, заливаясь слезами и не понимая, где он находится, что от него требуют, кто перед ним; даже не сразу откликается, когда на запястье ложится чужая рука, надавливая и давая безмолвную команду выйти из позы.       — Чонгук? Чонгук, говори со мной, — голос звучит обеспокоенно прямо у лица. Его хватают за подбородок и бьют по щекам, откидывая волосы, заставляя смотреть. — Что случилось? Ответь мне.       — …й… устал… — отзывается он, хватаясь за чужую рубашку и утыкаясь в плечо. Но он все еще не забыл, что они не закончили. Любое дело нужно доводить до конца, а потому парень поворачивает голову, чтобы просить: — можно я? Можно?..       Деревянные пальцы смещаются вбок, нащупывают сильную руку и тянут вниз, в место, так сильно требующее внимания несмотря на то, каким разбитым Чонгук себя чувствует. Но это сменяется на такую легкость, такую безбашенную вседозволенность, стоит широкой ладони обхватить его член и обвести большим пальцем головку, и Гук выдыхает, взрываясь в чужих руках костром, извиваясь, будто ни разу в жизни не касался себя. Сейчас все по-новому, в сотню раз чувствительнее и ярче, и рядом есть кто-то сильный, кому можно доверить себя и подступающий оргазм.       Он кончает в чужую руку, задержав дыхание до звезд перед глазами, и дает себе отдышаться пару секунд, сразу же после отстраняясь, понимая, что натворил только что.       — Извините, — давит парень, неловко складывая руки на измученном члене и пряча пылающее лицо. После такого ни один нормальный верхний не захочет его видеть, что уж говорить о Намджуне, имеющем выбор из десятков опытных сабов. Стыд, паника, страх и вина охватывают все его существо, потому что просто не стоило идти к этому человеку и предлагать то, чего не можешь ему дать. Он делает вдох, собираясь извиниться еще, но передумывает, понимая, что сейчас ему лучше молчать.       — Ты хорошо держался, — усмехается Ким, — по большей части. Это не все, что было тебе уготовано, но, похоже, даже этого оказалось много, — мужчина встает и подходит к столу, тут же выдергивая из коробки салфетку. Чон снова смущается, понимая, что на смуглой руке все еще его семя. — Приведи себя в порядок, ванная справа.              --              Возможно, он проводит там чуть больше времени, чем нужно. Но после всего, что произошло в соседней комнате, парень не в силах нажать на ручку двери и встретиться с человеком, перед которым так виноват.       Три стука в дверь; он подпрыгивает, вцепляясь в раковину.       — Ты там не утонул? — резко интересуются снаружи. Гук сглатывает, прежде чем сделать пару шагов навстречу.       — Нет, я… сейчас выхожу, — он выжидает пару секунд, чтобы мужчина успел отойти, и лишь после этого приоткрывает дверь, застывая на момент, прежде чем выйти.       — Сядь, — Ким указывает на диван, а сам падает в кресло у своего стола. Он поднимает глаза и всматривается, будто может вынуть из младшего нужную информацию. — Как долго ты собирался мне врать?       Чон вжимает голову в плечи под грозным, недовольным взглядом, и вспоминает, что поведение во время сессии — лишь малая часть его огромной вины. Потому что в начале знакомства ему хватило ума рассказать, что у него огромный опыт в десять раз и четырех партнеров, хотя на деле Намджун стал первым, с кем Гук попробовал Тему.       — Я… — кажется, он собирается оправдаться, но в который раз замолкает, лишь вспомнив, перед кем сидит. — Извините, это было…       — Не трать мое время, Чонгук, — вздыхает мужчина, прочесывая волосы пятерней. — Не считаешь, что это не лучшее начало хоть каких-либо отношений, не говоря уже о подобных? Хорошо, что ты не придумал себе что-то помасштабнее, и мне не пришлось выводить тебя из обморока. Зачем тебе это, а? Захотел острых ощущений — так мог бы…       — Не мог, — парень вспыхивает, разозленный и обиженный чужими словами.Сессия закончена, но его все еще отчитывают, как мальчишку. Да, он виноват и признает это, но слушать нелепые выводы про себя не станет. — Скажи я правду, вы бы и близко меня не подпустили.       — И правильно бы сделал, — Чон подскакивает, сжимаясь, когда Ким рычит, впечатывая в стол ладонь. — Ради твоей же безопасности. Но не хватило ума проверить, потому что не ты один играл столько времени в прятки.       Гук поднимает глаза, не до конца понимая, о чем ему говорят. Значит, в то время как он смотрел на Намджуна, на Чона смотрел кто-то еще, и мужчина просто решил присвоить его как можно быстрее? Или он не это имел в виду?       — Не делай такое лицо, я тоже падок на красивых людей. А когда они вертятся рядом, рассказывая, что готовы на все, я не задумываюсь о том, насколько сильно они заврались, — старший вздыхает, роняя голову на руки, трет ладонями лицо, видимо, раздумывая, что ему делать с горе-сабом дальше. — Я так понимаю, у тебя первый раз?       — В… этом плане, да, — соглашается парень на автомате, и лишь потом задумывается обо всем, что услышал. — Стойте, что?       — Ты мне понравился, говорю, — Ким лишь усмехается, потирая пальцами переносицу. — Знал бы о том, что ты меня так разозлишь, выпорол бы заранее.       Они сидят в неловкой тишине, во время которой Чон пытается разобраться, правильно ли он все понял, а мужчина подбирает слова.       — Но я могу сделать это чуть позже, — выдает тот чуть тише, чем говорил до этого. — Если ты, конечно, не разочарован во всем этом.       — Только… не этим, — не подумав, Гук кивает на стойку с тростями, о которых совсем недавно мечтал, тут же ужасаясь, что так легко согласился, а чужое лицо проясняется, получив маленькую надежду.       Не самое хорошее начало, но, возможно, они смогут позаботиться о том, чтобы продолжение было лучше.