cigarettes & loneliness

Данила стал как-то обособляться. Юлик заметил это не сразу. Ермаков отбил место в диспансере, и Онешко никак не мог понять, зачем он всё это делает. Бесплатные сеансы, лечение по договорённости со знакомыми в токсикоцентре, он даже поговорил с Анной Викторовной насчёт того, что Онешко временно будет проживать один, и каким-то непонятным чудом уломал её на то, чтобы она снизила плату за съемную квартиру. Женщина не смогла устоять перед обаянием молодых людей, перед улыбкой нарколога и его вкрадчивым нежным тембром голоса, Юлик даже подумал, что их обоих надо причислить к лику святых. А теперь ещё и это! Данила же радости русого не разделял, но особого выбора у него не было, пришлось ему скрипя зубами принять тот факт, что все вопросы и проблемы решают вместо него. Онешко чувствовал себя неловко перед Ермаковым: Кашин постоянно огрызался, возможно, от ревности к наркологу, возможно от того, что с ним нянчатся, как с маленьким ребёнком. Факт оставался фактом — Юлик был безумно благодарен помощи Ермакова, а Кашин только кривил губы, видя, как Онешко радостно болтает с врачом. Диспансер домашнего типа был чем-то похож на уютное общежитие. Здесь были и бывшие алкоголики, и «сотоварищи» по профилю Данилы. Новые соседи Кашину не нравились точно так же, как и всё остальное: все эти цветочки, выставленные по углам каждого коридора, этот кривой пол в зелёном линолеуме, этот тошнотворный жёлтый цвет стен, эти дурацкие вечерние прогулки, на которых он ощущал себя психически больным, эти шмоны перед сном, эта отвратная еда без соли, это присутствие нарколога в его жизни в целом, да и, что уж говорить, сраные проверки, анализы и приседания перед каждой медсестрой. Но его можно было понять — не привык к ситуации, не привык к переменам, его жизнь меняется, и, может быть в глубине души он и понимал, что это всё должно идти на пользу, но что-то невыносимо его раздражало. И только Кашин знал, что именно его беспокоит. Данила начал закрываться. Данила стал менее общительным, стал грубее и в какой-то степени капризным. Онешко стал замечать его стремление поскорее закончить его визиты, поспешно попрощаться и побыстрее закрыть дверь в комнату. Конечно, Кашин не собирался особо распространяться о том, как его всё откровенно достало, и что ему хочется хотя бы пять минут побыть наедине с самим собой. Ермаков всё чаще стал слышать от Юлика вопросы по типу «А есть ли такая вероятность, что Данила как-то нашёл способ вернуться к былому?», на что всегда давал один и тот же ответ: «Юль, это невозможно, мы проводим анализы, мы контролируем ситуацию. Не показывай ему своего недоверия, это очень вредит его состоянию. Ему нельзя комплексовать, нельзя переживать, нельзя чувствовать к себе негатив от близких. А единственный близкий ему человек — это ты». Но Онешко всё меньше и меньше успокаивался его ответами — тревога из-за поведения Данилы затмевала просто всё. — Это что? — непонимающе спросил Кашин, сложив руки на груди. — Это тест, — ответил Юлик, протягивая ему коробочку из аптеки. — Юль, ты адекватный? — поинтересовался рыжий и, стараясь скрыть своё негодование, взялся за ручку той самой любимой русым чашки с цветами, которую он передал на одном из визитов. Отхлебнув из неё чая, он нахмурился, искренне стараясь не переходить границы. Отталкивать своего парня ему не хотелось. — Дань, просто сделай его. Тебе это ничего не стоит, если ты ничего не скрываешь. Чашка с диким дребезгом ударилась о покрытый зелёным линолеумом пол, разбиваясь на кусочки и высвобождая из себя горячую жидкость. — Ты совсем, что ли, ебнулся? — вскрикнул рыжий, заставляя Юлика отпрыгнуть в сторону. — Ты совсем не понимаешь, да? Я и так тут заебался, я каждый день сдаю анализы, приседаю, блять, перед твоим Ермаковым, показывая, что ничего не пронёс в заднице после прогулки, теперь ты ещё меня дополнительно аптечными драг-тестами доебать решил? — Тебе есть, что от меня скрывать? — как заведённый своей идеей спрашивает Онешко, отряхиваясь от капель чая, попавших на штанины. — Иначе чего это ты так нервничаешь? — Ты издеваешься? — Дань, мы стольким обязаны Данилу, я тебя прошу, пожалуйста. — Я тебя просил об этом, скажи? Бегать за мной, жопу мне подтирать, таскать меня по диспансерам? Я тебя об этом просил? Ермакова просил? Я нихуя не просил, я просил никуда не ехать тогда, я просил тебя просто оставить меня в покое. Такие люди как я, Онешко, тебе нахуй не нужны, как ты это понять-то не можешь? — кричит Кашин, пиная осколки. — Если тебе так нравится идея проебать свою жизнь, то прекрасно. Если тебе нравится быть таким несчастным, одиноким, никому не нужным, то окей. Катись. Катись отсюда добровольно! Отказывайся от лечения! Делай, что хочешь! Слова, бьющие под дых и хлопок двери. В коридоре послышались отдаляющиеся шаги. Картон коробочки из аптеки мокнет в чае. Данила сидит на кровати и впервые сдерживает слёзы бессилия. Он устал. Устал стараться, а теперь, когда в него даже после всех испытаний не верят, его посещает только один вопрос: «Тогда нахуя я вообще здесь?». Кашин собирается с бешеной скоростью. Он психованно собирает свои вещи, что сопровождаемыми его остервенелыми матерными криками падают на дно сумки. Рыжий впервые испытывает состояние истерики после того, как уехал из Казани. Он то кидал в сумку очередной предмет, то садился на кушетку, хватаясь за голову, то краснел от злости. Он раздосадован, что его старания не оценены Юлием Онешко. Он обижен на мать, которой было всё равно на произошедшее с ним. Данила Кашин больше никому не нужен. — Да пошёл ты на хуй! — дикий крик, который слышит Юлик, выходя из коридора. Данила Кашин больше никому не нужен. Кроме одного человека.

***

— Все преподносили это так, что хотелось попробовать. Они рассказали о всех… — Данил изобразил кавычки пальцами, стесняясь откровенничать перед наркологом. — ….«якобы» положительных качествах этой штуки. Это даже выглядело как реклама. Как целая лекция. В общем, тогда мне было лет пятнадцать-шестнадцать и один знакомый рано, очень рано утром, позвал меня в компьютерный клуб. Тогда не особо был популярен интернет, ну, типа, чтобы все в нём зависали, и все любили в онлайне тусить. И вот, позвал он меня, мы встретились в лесопосадке перед походом, и он достал капли и предложил мне закапаться ими. Я сначала отнекивался, типа что «это же наркотики», а он мне: «Ну, не, это не наркотики, типа их в аптеке продают, значит легально», ну и добавил, что будет небольшой туман в глазах. Ну и я как маленький дебил, долго не выёбывался, и согласился. Он сказал мне куда и по сколько надо, я предложил ему сделать это первым, потом увидел, что ему нормально, ну, затем и сам, естественно. И меня накрыло через минут пять. Это было так странно, я думал, что не подействовало. Прям, хотел уже чуть ли не подраться, доказывал, что ничего не началось, а он мне не верил. Ну, я и побольше закапал. Я не мог и подумать, что какие-то капли могут такое. Какое-то вещество пробирается тебе глубоко в мозг и начинает танцевать там брейк данс. Ощущения были странные. В тот день много чего было, я был неадекватным, срывался на людей, в какой-то момент меня люто разнесло с этого, потом вообще было плохо. Накинулся на охранника. Я начал на него кричать, толкать его. Я ходил еще чуть-чуть под кайфом, не особо понимал, что происходит. И мне тогда казалось, что мой опыт на этом закончится. Но это оказалось не так.

***

Этим человеком, что открыл ему мир наркотиков, являлся Руслан. Растрёпанный, как всегда посаженный, как всегда радушный, как всегда сумасшедший. Он встречает Данилу на лестничной площадке и тут же накидывается ему на шею, крепко обнимая: — Братан, ты как? Кашин промолчал, как-то печально улыбнувшись, и парень сразу всё понял на лету. — Заходи, мы тут как раз собирались за закладкой. Даня молча прошёл в квартиру и закинул сумку на полку для обуви, снимая куртку. На душе скреблись кошки. От совести или от досады — сложно было разобрать. Заметив, что Тушенцов обновил освещение в коридоре, он лишь спросил: — Ты решил у себя кальянную открыть? Какая прикольная подсветка. Он поднимает палец на горящие фиолетовые лампочки над их головами. — А, ну да, решил, что так будет атмосфернее, — довольно махнул рукой Тушенцов, проходя на кухню.

***

Всепоглощающая тишина. Мягкий оранжевый свет переходит в яркий красный, чуть омрачая уютную комнату. Кисти сцеплены в тугой замок, а большие пальцы гуляют друг по другу. Тонкие прозрачные стёкла прячут смотрящие в пол карие глаза, отсвечивающие мягким тёмно-зелёным оттенком. Пепельно-белые волосы со светло-розовыми прядями ловят алое свечение маленьких лампочек ленты, которой было обклеено всё помещение по периметру. Данилу не нравился обычный свет от люстры, ему нравился дневной свет, либо уютные цветные проблески, разрезающие темноту и разливающиеся на мебель и белые обои. Звонок в дверь. Ермаков резко вздрагивает, отрываясь от своих размышлений. Красный светодиодный свет подчёркивает встревоженное выражение лица, вызванное неожиданным гостем. Нарколог встаёт с кожаного кресла, расцепив замок своих рук, и выходит в коридор, намереваясь открыть дверь в ответ на повторяющийся звон. Как только входная дверь распахивается в коридор вваливается запыхавшийся Онешко. — Он уехал! Он ушёл! Он сбежал! Он забрал документы! Он… — сбросив куртку, вспотевший парень обеспокоенно вцепился в плечи психиатра. — Тише, объясни нормально, — Данил старается утихомирить Онешко, который был в бесконтрольной панике. Его глаза бешено искали ответы на вопросы в глазах нарколога, но не находили.

Под снегом ты, рябина и я. Сбежали капли — рубиновый яд. Укрыла спать белая лавина. Погас свет — это наша вина.

— Данила, он… Мы поссорились. Я ушёл, потом вернулся, чтобы помириться, а его как след простыл. Я не знаю, где он. Ни вещей, ни документов. Комната пуста. Чёрная футболка облепила худое тело, осевшее на полку гардеробного шкафа, ложась на висевшее на вешалке серое пальто. Онешко всё пытался восстановить дыхание, обессиленно закрыв глаза. — Так, — Данил уже видел этот потерянный взгляд. Видел его в своих глазах однажды.

Ты знаешь пепел это спящий огонь. Из снега смерть слепила вода. Вода, которая из глаз утекла. Ты белая и белый я.

***

Руслан вскрывает заветную баночку и вытряхивает таблетки из неё на ладонь. Кашин берёт таблетку последним, явно не решаясь на столь опрометчивый поступок. «Я смогу это проконтролировать», — успокаивает он себя, поднеся ладонь ко рту. — «Теперь я смогу». Таблетка пропадает у него во рту и запивается водой из гранёного стакана. Вся компания ликует, хлопая в ладоши и радуясь возвращению блудного товарища, а Руслан хлопает ладонью по исхудавшему плечу: — Братан, нам так тебя не хватало.

Глаза закрыты, рубиновый сон. Мне будет сниться твое лицо. Мне будет сниться как звонит телефон. Из трубки твоего голоса звон.

***

Кашин не отвечает на звонки. Юлик волнуется и отрицательно качает головой Данилу, показывая, что очередная попытка дозвониться не увенчалась успехом. Ермаков молча кивает, вызывая такси и звеня ключами. — Это моя вина, — не мог угомониться Онешко, путая волосы своими пальцами и держа телефон возле уха. Опять гудки.

Любовь и смерть познакомили меня с тобою. Твой звонкий смех подружился с моей вечной болью. Чёрт, ну слезай с моего плеча, останься, ангел. Двое в слезах, белым светимся на черном фоне.

***

— Покурить выйдем? — Руслан улыбается неловкими движениями поднимаясь с пола, подхватывая цветастую олимпийку с дивана и вынимая из неё пачку «Мальборо» вместе с зажигалкой. Кашин лениво улыбнулся в ответ: — Нет, спасибо, я бросил. Парни загоготали, оценив всю ироничность высказывания. — Пока тусил с клубом анонимных тусеров успел забыть, что такое никотин? — усмехается Тушенцов и кидает олимпийку в Данилу. — Как хочешь, а я, пожалуй, пойду покурю. Курить ему в квартире не хотелось. Руслан, держась за стены подсвеченного фиолетовыми лампами коридора, умудрился выползти на лестничную площадку и вызвать лифт. Эффект таблеток нарастал стремительно.

***

Данила уже мало соображал. Перед глазами стоял цветной туман, как и у всех, кто находился в комнате. Кто-то включил «Crystal Castles», кто-то наслаждался газировкой и лежал, закрыв глаза. Биты сочно ударяли в уши, заставляя чуть покачивать головой. Музыка в таком состоянии воспринимается по-особенному, заставляя в себе растворяться, но что-то не давало Даниле расслабиться окончательно. Кашину становилось нехорошо, а непонятная тревога съедала желудок своими тупыми клыками. Всё-таки детоксикация и долгое воздержание дало о себе знать.

Под снегом ты, рябина и я. Сбежали капли — рубиновый яд. Укрыла спать белая лавина. Погас свет это наша вина.

***

— Ты же знаешь, куда он поехал, — Ермаков сел в машину и услышал, как Юлик снова пытается дозвониться. — Тебе нужно было меня послушать, потерпеть. — Я знаю, Дань, — Онешко передёрнуло от произнесённого сокращения имени, ведь почти такое же носит Кашин. — Я не смог. Он вёл себя слишком странно. И Ермаков понимал, о чём он говорит. Наверное, только поэтому промолчал в ответ, когда машина тронулась с места. Данил набирал номер федеральной службы по контролю за оборотом наркотиков, уже зная, на кого укажет. — Надо было это тогда сделать, — шепчет в трубку он сам себе, осуждая своё прошлое решение никого не вызывать.

Ты знаешь пепел это спящий огонь, Ну, а любовь — лишь узор на стекле.

***

Руслан и не помнит сколько простоял у подъезда. Пять минут, пятнадцать, сорок? Казалось, что он здесь уже целую вечность. Он никого не ждал. Ему просто нравилось здесь. По-особенному, ведь эффект таблетки делал мир таким ярким. Этот серый двор преобразился в одно мгновение. Все звуки были такими музыкальными. Как ни странно лай каждой собаки и курлыканье рядом гуляющего голубя вызывало непонятный тихий восторг. Руслан успел разложить ноябрьскую лужу, растекшуюся на дороге у подъезда, на целую палетку разнообразных серых цветов, выдавая им в голове названия: гейнсборо, серебряный, грифельный, угольный, циркон, муссон… Мысли одна за другой увлекали за собой, не давая Тушенцову сконцентрироваться хотя бы на одной из них. На улице стремительно темнело.

Вода, которая из глаз утекла. Ты белая и белый я. Глаза закрыты, рубиновый сон.

— Опять вы, — с притуплённой наигранной радостью встретил вышедших из машины Руслан, ухватившись за красный железный столб подъезда. Ситуация его забавляла, и даже он сам не мог объяснить, почему. — Где Даня? — Юлик особо не церемонится и подлетает к наркоману, хватаясь за ворот его тёмной худи, прячущейся под чёрно-белым анораком. — Не знаю, — улыбается в ответ Тушенцов, и тут же меняется в лице набросившись на Онешко и завалив его на землю. Приняв удар в челюсть, он мёртвой хваткой вцепился пальцами в тонкую шею Онешко, заставляя его посинеть и беспомощно захрипеть. — Эй! — прикрикнул Ермаков, пытаясь оттащить душащего Руслана от Юлика подальше, что удаётся ему не сразу, отбросив того к трёхступенчатой лестнице и удерживая за мягкую ткань капюшона. Не успевает тот обездвижить и так не особо сильного и расслабленного противника, как во дворе разносится визг полицейской сирены. Белая машина с синей полосой и мигалкой на крыше, квадратным бампером и мутными стёклами останавливается у подъезда и из неё выбегает пара человек в чёрной униформе с жёлтыми буквами «ФСКН» на спинах. Тушенцова без промедления подхватывают, толкают на машину, вдавливая щекой в белую грязную крышу, заламывают и щёлкают наручниками, предъявляя обвинения, по которым его арестовывают, и копошась в его карманах. У них уже давно были виды на этого молодого человека, только теперь были весомые доказательства, которые находились прямо в квартире, в которую они планировали зайти сразу же после того, как Тушенцов окажется обездвиженным внутри полицейской машины.

***

«Наркотики? Ой, нет», — в моей голове трещала дикая реверберация до боли знакомого голоса, которая мешалась с играющей в помещении вичухой. — «Наркотики. Нет». Кажется, будто тысячи голосов, которые я встречал за свою жизнь, решили поговорить со мной одновременно, но больше всего отрывался мой собственный, словно всплывающий из прошлого. «Ну, я как маленький дебил, долго не выёбывался и согласился» — голос начал накладываться на голос, фраза смешивалась с другой фразой. — «Пробирается тебе глубоко в мозг и начинает танцевать там брейк данс». «Хватит об отце сейчас», — послышался тихий и апатичный я, смешиваясь с размеренными битами. Голова кипела и отмирала заживо, казалось, что от мозга лоскутами отрезают кусочки. «Всё понятно», — даже фраза какого-то непонятного чувака, которого я даже не знал, пробралась в сознание и смешалась со следующей. «Дань, просто…», — обрывок, когда напуганный Юлик старался привести меня в чувства, тут же закончился непонятным тихим стоном. «Я начал на него кричать, толкать его», — а вот этого я уже не помнил. — «Я ходил еще чуть-чуть под кайфом», — а сейчас разве я не под ним? — «Прям, хотел уже чуть ли не подраться, доказывал, что ничего не началось». «Ну, сука, это настолько опошленная фраза «любовь — это химия», настолько она звучит мерзко и максималистично. Такое может сказать только маленький ребёнок!», — оборвался этот мозговыносящий шум. Плечом я задел угол стены, ведь перед глазами плясали не просто вещи — плясали размытые цвета. На кухне снова раздалась звонкая трель айфона. Открываю глаза и вижу дребезжащий мигающий свет, освещающий синие кресла, срывающиеся с их спинок салфеточки «Аэрофлота», спущенные кислородные маски, дико болтающиеся в воздухе. Ни души тут нет. Только я. Что происходит? Где я? Когда я? Визг самолёта проносится в голове. Мне страшно. Я в самолёте? Почему я в самолёте? Почему он пикирует вниз, почему я тут один, почему смерть дышит мне в затылок? Надо срочно спасаться, я в жилете. Я же в жилете? Где-то должен быть выход. Мир вокруг визжит и сотрясается. Надо действовать быстро. Воздух заложил уши, тугой болью мучая голову. Открываю огромную дверь с иллюминатором и смотрю в тревожную туманную ночь, слыша помехи и удары потоков воздуха, бьющие прямо в мозг.

Мне будет сниться твое лицо. Мне будет сниться как звонит телефон. Из трубки твоего голоса звон.

***

Онешко вбегает в квартиру, продолжая звонить в надежде, что хотя бы по звуку звонка найдёт Данилу быстрее. Спотыкается о порог ненужной комнаты. Сбрасывает. Кидает телефон в карман и хватается за стену, наткнувшись на проход к кухне. В кармане вибрирует, трель айфона проносится по помещению, когда Юлик видит только лишь Данилу, ухватившегося за открытую дверцу окна. Он совсем рядом, расстояние — стол, стоящий между ним и широким подоконником, на котором стоит Кашин. — Даня, стой! — он бросается к окну, но не успевает, лишь увидев, как рыжий парень с паническим воплем отчаянно срывается с подоконника и падает в открытое окно. Где-то за спиной слышны крики сотрудников полиции, рокот шагов, шум раций и долбящая музыка. В этот момент сердце Онешко, кажется, пропустило удар. Он видел, как ветер подхватил рыжие пряди, как чёрная кофта задирается на пояснице, как Кашин исчезает, падая в темноту. — Даня, нет! — запоздало кричит Онешко, залезая на подоконник, хватаясь рукой за дверцу окна и видя самую страшную картину, что он даже не мог когда-либо вообразить.

Любовь и смерть познакомили меня с тобою.

Разбившееся об асфальт тело. Бледно-медные волосы испачканы в густой красной жидкости, от крупной головы широкой лужей растекается кровь по мокрому тёмному асфальту. Русого сковало в гримасе ужаса, вот-вот переходящей в немой крик.

Твой звонкий смех подружился с моей вечной болью.

Ещё мгновение, перед глазами темнота, Онешко окутывает тепло, поглощая дикую дрожь в плечах. Он чувствует, как кто-то тянет его назад, увлекая в сдержанные, но обеспокоенные объятия.

Чёрт, ну слезай с моего плеча, останься, ангел.

Данил Ермаков оттаскивает Юлия Онешко от окна, стараясь заглушить его истошные крики ужаса и шока успокаивающим шепотом. Где-то в его сознании отголосками звучит до боли знакомый голос: «Я буду самым безобидным персонажем в твоей жизни».

Двое в слезах, белым светимся на черном фоне.