Peripeteia

      Если и существовало место, дарившее спокойствие и умиротворение больше, чем этот великолепный сад, то это определенно была ложь. Здесь мысли затихали и оставляли наедине с собственным ощущением. Время было не властно над этим клочком земли, и все мирские треволнения разбивались о высокую каменную ограду, что отделяла сад от остального мира.       Безмятежность. Да, безмятежность, какое хорошее слово, и так точно описывает это чувство, что испытываешь здесь. Солнце ласково прогревало землю, цветы баловали глаз буйством красок, а запахи сплетались в один утонченный аромат, что шлейфом окутывал весь сад. Узенькие извилистые каменные тропинки петляли между пышными кустами, молоденькими деревьями и густыми клумбами. Перед самой террасой чистым зеркалом разлился пруд, над которым склонилась раскидистая ива, и теперь любовалась своей роскошной кроной. Маленькие пичужки, наполняя сад своими свирелями и щебетом, бойко порхали туда-сюда, вили гнезда и купались в искусственных фонтанчиках. Фруктовые деревья щедро плодоносили, а пестрые рыбки едва ли беспокоили ровную водную гладь пруда. А там, за высокой оградой, что окружала сад и маленький дворец, зима выморозила землю и засыпала ее белым снежным одеялом.       Забравшись высоко по толстому стволу ивы и скрывшись в изумрудной шапке дерева, Чонгук и таился уже целую неделю. Молодой ассасин не задавал вопросов, возможно, именно поэтому он стал лучшим в своем ремесле. Он обучался искусству отнятия жизни с самого детства, не зная своих родителей, не заводя друзей, а наживая только соперников. Так он и попал в элитный класс ассасинов при дворе императора.       Капризы императора заводили его в разные уголки мира. И Чонгук никогда не интересовался своей целью, да и зачем ему. Такие, как они, прятались в тени сильных мира сего и были незаменимым оружием в борьбе амбиций. Бесшумно и незаметно он пускал в ход свои клинки в людных местах, а потом растворялся в толпе еще до того, как труп успевал осесть на землю.       Если подумать, Чонгук никогда не тратил так много времени на одну почти совсем не охраняемую цель, живущую далеко от ближайших деревень. Ему ничто не мешало привести план в исполнение в первый же день, но ассасин все тянул время, убеждая себя, что никуда не торопится.       А сам прожигал темным взглядом небывалой красоты юношу, что и жил здесь. Изучал его повадки и ежедневную рутину. Любовался игрой света в золотом водопаде волос юноши, молодой ассасин вообще никогда не видел такого благородного цвета. Разглядывал обнаженные запястья, что мелькали из-под приподнятых широких рукавов, когда он собирал персики с утра. Задерживал дыхание, когда золотое полотно волос стекало через одно плечо и обнажало небольшой участок шеи, не скрытой белым воротником. Улыбался, когда улыбался юноша и хмурился, когда юношу охватывала тоска.       Чонгук смотрел, с какой осторожностью юноша обращался со своими цветами и деревьями, как одаривал их мягкими улыбками и нежными касаниями самыми кончиками пальцев. Ассасин все никак не мог в голову взять, чем же этот юноша помешал императору. Он жил далеко от столицы у подножия гор, почти не выходил за ограду и вел почти отшельнический образ жизни. Он не интересовался политикой, казалось, его кроме собственного сада и не волнует ничего.       Чонгук подобрался и замер, тихо выдыхая через раз, дабы не выдать своего присутствия. Как и обычно в это время суток в сад на прогулку выходил хозяин этого сказочного места. Великолепный юный вельможа в дорогих ярких шелковых одеждах медленно брел по извилистым дорожкам, спрятав ладони в широких рукавах. В закатном солнце он сам напоминал расплавленный лучик, яркий и, наверняка, очень теплый.       У ассасина мало времени. Чонгук бесшумно спустился с дерева и притаился в его тени, вытаскивая кинжал из кожаных ножен. Юноша с легкой улыбкой на пухлых губах размеренным шагом приблизился к иве, чтобы опуститься на примятую траву у самого пруда и бросить пару хлебных крошек рыбкам. Идеальный момент для исполнения задуманного, пока цель уязвима в своем одиночестве. Пока громадный тигр лениво валяется под персиковыми деревьями и играется с верткими птичками, что бесстрашно летают вокруг усатой морды и даже умудряются сесть на рыжее ухо.       Чонгук в три шага преодолел расстояние до цели, резко выбросил руку, зажав юноше рот и отточенным движением перерезал беззащитное горло.       – Наигрался?       Ассасин замер в ужасе. Цель не обмякла в его руках, не истекала кровью и не хрипела в предсмертных судорогах. Юноша легким движением плеч сбросил с себя в миг ослабшие руки, выбираясь из объятий своего незадачливого убийцы.       – Дай хоть посмотрю на тебя.       Чонгук тяжело сглотнул, когда юноша повернулся к нему, насмешливо оглядывая с головы до ног. Впервые в своей жизни он промахнулся. Шея его жертвы цела, даже слабого следа нет, не говоря уже о вспоротой плоти и потока крови.       – Но как? – шепотом вопрошал Чонгук, касаясь нежной кожи огрубевшими пальцами и оглаживая совершенно нетронутую линию шеи над шелковой тканью, расшитой золотыми фениксами.       – Может, ты влюбился? – также шепотом отвечал юноша, озорно поблескивая янтарными глазами.       Влюбился. Может ли быть так, чтобы ассасин влюбился в свою жертву? Поэтому ли клинок, что служил ему верой и правдой столько лет, вдруг ослушался его? Потому что убийца, сам того не подозревая, не захотел губить эту неописуемую красоту.       Потерявшись в собственных рассуждениях, Чонгук очарованно огладил длинную шею ладонью, провел большим пальцем по мягкой щеке, касаясь самыми кончиками аккуратного уха, и зарылся всей пятерней в светлых волосах. Юноша стоял неподвижно и с интересом наблюдал за вторженцем, что сейчас, совсем осмелев, вытащил заколку из его волос, распуская длинные пряди.       – Так красиво, – бормотал молодой убийца, пропуская пряди через свои пальцы.       – Ты забавный. И очень милый, – мягко проговорил юноша, убирая волосы за спину, и не скрыл довольной улыбки, когда мальчишка напротив него расстроенно нахмурился. – Но, кажется, ты ему не нравишься.       Чонгук даже опомниться не успел, когда его к земле придавила тяжелая рыжая туша, впиваясь когтями в тело, оставляя глубокие раны.       Это был неравный бой, тигр был больше обычного зверя его породы, он был свиреп и безжалостен. Чонгука просто разрывали на куски, на живую раздирали на части, хотя так просто сопернику он не дался, протыкая толстую шкуру своими ножами.

***

      Просыпается Чонгук среди ночи на мягкой постели, расстеленной на полу. Хотел бы думать, что все ему приснилось, да знакомый сад теперь виднеется из большого окна, тигр тоже никуда не делся, лежит неподалеку целехонький, недовольно сверкает желтыми глазами в сторону ассасина и раздраженно дергает кончиком хвоста. Прекрасный юноша тоже сидит рядом и подшивает прорехи на черной ткани рубахи ассасина, тихонько мурлыкая незамысловатый мотивчик себе под нос. Выглядит хозяин сада настолько величественно в процессе такой обыденной рутины, что дух захватывает. Тигр рядом фыркает, выказывая свое очевидное неодобрение. Ассасин и представить никогда не мог, что его будет волновать мнение дикого зверя. Никогда он не мог себе и представить, что не сможет оторвать взгляда от кусочка светлой кожи запястья, обычно скрытого длинным рукавом.       – Проснулся? – при тусклом свете одинокой свечи янтарные глаза кажутся медовыми. Чонгук никогда мастером слова не был, а при такой чарующей красоте и вовсе теряется. – Как себя чувствуешь?       Спохватившись, Чонгук осматривает себя, шаря руками по телу и проверяя на наличие повреждений. Его одежды на нем нет, только чужой шелковый халат. Распахнув его, Чонгук обнаруживает, что глубокие раны затянулись, будто уже добрых полгода прошло. Ассасин пораженно переводит взгляд на тигра. Шрама, что он оставил на глазу и в помине нет, да и сам кошак кажется вполне себе здоровым.       – Сколько я проспал?       – Часов пять? Или шесть?       Так не бывает. Такого просто не может быть. Как такое вообще возможно?       – У меня настойка на рисовом вине, – охотно делится юноша, правильно истолковав выражение лица сбитого с толка гостя. Отложив иглу и нитки, он под шорох ткани усаживается за Чонгуком. Нежные пальцы аккуратно разделяют черные волосы на пряди, а потом принимаются осторожно расчесывать их гребнем. – Кого угодно на ноги поставит.       Чонгук затихает и расслабляется под осторожными прикосновениями, убаюканный интимной лаской. Мягкие кончики пальцев, будто дразня, касаются ушей и кожи у самой кромки волос, вызывая мурашки. Шелковый халат сползает с сильных плеч, и черные волосы щекотят обнажившуюся покрытую уродливыми рубцами спину. Чонгук сжимает в кулаках полы халата, не позволяя себе положить ладонь на теплое бедро, прижимающееся к его, пока гребень скользит в его волосах. Никогда еще расчесывание не было настолько безболезненным, никогда не приносило столько странного удовольствия, что било по нервам, натянутым будто тетива лука. Гребень спускается ниже, мягкие руки невесомо касаются изуродованной спины, невесомо очерчивают вздутые рубцы, исследуют стальные мышцы, а Чонгуку только и остается, что кусать свои губы, да поджимать колени, дабы не выдать своего взбудораженного состояния.       – Как твое имя? – вкрадчивым шепотом в самое ухо. И, судорожно выдохнув, ассасин отвечает:       – Чонгук, – а затем, чуть повернув голову, настойчиво: – Назови свое.       – Сокджин.       – Оно очень подходит тебе, – Чонгук игнорирует предупреждающий рык тигра, когда полностью поворачивается к Сокджину и берет его руки в свои. – Ты так прекрасен, Сокровище.       Пусть его разорвут в клочья, пусть заставят умирать и возрождаться раз за разом, но Чонгук ничего не может поделать с этой непреодолимой тягой. Он отчаянно прижимается к пухлым розовым губам своими, такими обветренными, потрескавшимися от мороза и искусанными. Он готов к атаке тигра, готов к неминуемой агонии от тяжелого удара по спине когтистой лапой, не готов только к несмелому ответу Сокджина. Едва различимое касание губ становится увереннее, Чонгук целует мягко, медленно, он не давит – знакомится и сам жутко нервничает. Он легко прихватывает сладкие после персиков губы и наслаждается ответной лаской. Не отрываясь от поцелуя, Чонгук осторожно убирает гребень из податливых рук и переплетает пальцы с Сокджином.       Ассасин судорожно выдыхает, опаляя жарким дыханием зацелованные губы, что теперь налились насыщенным малиновым цветом, ведет кончиком носа по щеке Сокджина, нежно оглаживает мягкую ладонь большим пальцем, прижимает ее к своим губам и болезненно шепчет:       – Почему ты не останавливаешь меня?       Сокджин не отвечает. Сверкает топленым янтарем в глазах, чуть склоняет голову в бок, позволяя волосам открыть шею. И Чонгук ласкает темным взглядом эту шею, не смеет прикоснуться к ней, лишь наблюдает, как чуть кривоватые пальцы самыми кончиками рисуют на светлой коже причудливые узоры, оглаживая острый кадык. Ведут ниже, проникают за воротник, чуть оттягивая. В какой-то момент пальцы Чонгука накрывают Сокджиновы, повторяют весь их незатейливый путь. Он второй раз за день вытаскивает украшенную шпильку из золотых волос, теряя ее на смятой постели вместе с гребнем, заправляет освободившиеся прядки за ухо, целует самые кончики волос. Чонгук ловит теплый благодарный взгляд Сокджина, и сейчас почти уверен, что это не человек сидит перед ним. Божество, не меньше. Его прекрасное божество, что беспечно играется с его сердцем. Потому что невозможно так потерять голову.       Зарывшись носом в светлую макушку, Чонгук тянет Сокджина в свои объятия, распутывает пояс, безошибочно находит подвязки под многочисленными слоями ткани, высвобождая желанное тело. В этот раз Сокджин сам его целует, путаясь в собственных одеждах, жмется к ассасину, обхватывая руками мощную шею. Огрубевшие ладони нежат тело, почти скрытое тканью, оглаживают удивительно тонкую талию и мягкие бедра. Как же жарко. Воздух тяжелеет, застревает в легких, нагревается внутри, горячит кровь и распаляет. Чонгук позволяет себе атаковать рот юноши, влажно целовать его, ласкать языком. Полностью отдавшись поцелую, мокрому и такому пьянящему сознание, Сокджин сам подается навстречу, седлая крепкие бедра своего убийцы.       Сокджин так прекрасен, когда, тяжело дыша, плавно двигается в объятиях Чонгука, покачивая бедрами, придерживаемыми широкими ладонями. Шелк все же сползает с его плеч, оголяя их, и Чонгук, собрав разметавшиеся светлые волосы за спиной, покрывает беззащитную нежную кожу россыпью невесомых поцелуев. Чонгук плавится в жаре тела Сокджина, проникает глубже, растворяется в его тихих стонах и обрывистом дыхании. Сокджин сжимает его собой, цепко хватается за сильные плечи, чтобы хоть как-то удержаться здесь, прижимается щекой к вспотевшему виску, роняет слезы в черные спутанные волосы, что сам расчесывал. Ему тяжело дышать, его сдавливают в жадных объятиях, а его тело наполняют собой и сладким, тягучим удовольствием. Сокджин открывает затуманенные глаза, подернутые влажной пеленой, пытается проморгаться, чтобы мир вокруг перестал плыть перед глазами, и тихо смеется сквозь стоны и всхлипы. Дрожащими пальцами он хватается за перемешанные светлые и черные пряди волос, сильнее путает их, а потом срывается в громкий стон, откинув голову назад и обнажая шею, когда с очередным плавным движением его окатило внезапной волной и затопило наслаждением.

***

      Покидать это прекрасное и уютное место совершенно не хотелось, но молодому ассасину необходимо появиться перед императором и отчитаться об успешно пройденной миссии. Чонгук уже собрался в путь дорогу, откладывал момент прощания до последнего, и вот, согласился на чашечку душистого чая. Ох, этот чай и вполовину не был бы настолько вкусным, если бы его готовил кто-нибудь другой. Сокджин разливал чай изящно и искусно, будто сам был шедевром.       – Почему император хочет лишить тебя жизни?       – Потому что я отказался стать одним из его наложников, – просто ответил Сокджин, убирая чайничек. – Вот если бы я стал единственным наложником, то тогда я бы подумал.       – Ты бы согласился?       – Я бы подумал, – настойчиво повторил Сокджин. – Жизнь во дворце, жизнь в роскоши. Почему бы и нет? У меня был бы большой сад.       – У тебя бы не было времени на этот сад. Ты бы все время проводил с императором. Ты знаешь, какой он? Капризный, избалованный старик! Жестокий и жадный! А злые завистливые языки по всему двору, они бы тебе жизни не дали. Да и зачем тебе большой сад вообще? Этот прекрасен! Или ты его забросил бы ради императорского сада?       Чонгук резко осекся, обратив внимание, что Сокджин смотрел на него снизу вверх и даже не скрывал снисходительной усмешки. Тогда ассасин и заметил, что подскочил со своего места и пылко кричал, растеряв все свое самообладание. Горячее сердце согрело холодную голову, и теперь сам Чонгук не поспевал за своими мыслями и языком. Неловко кашлянув, он вернулся на подушки и благодарно принял чашку.       – Как ты встретил императора?       – Ох, он заблудился в лесу со своими людьми и набрел одной дождливой ночью на мой дворец. Погостив у меня с неделю, он вернулся к себе. Потом прислал целую армию во главе с генералом и приглашением посетить его в столице. Там меня очень тепло приняли. Я познакомился с одним министром. Он невероятно умен. А какие стихи пишет. И потом император сделал мне предложение, от которого я был вынужден отказаться. Думаю, император обиделся.       – Оскорбился.       – Какая глупость обижаться на такие мелочи.       Чай пили молча. Смотрели друг на друга и думали, каждый о своем. Чонгук прикидывал в уме, сколько времени ему понадобится, чтобы добраться до столицы и встретиться с императором. Заберет деньги, кое-какие пожитки и вернется обратно. По пути заглянет к ювелирному мастеру и купит для любимого драгоценных шпилек в волосы, чтобы богато украшали аккуратную голову. А еще тканей, ниток, вина рисового. Лучше всего лошадь купить, на лошади дорога быстрее и легче будет. Приближающееся время разлуки уже тоску нагоняло, но от этого момент новой встречи только слаще.       – Мне пора.       – Я понимаю.       – Я обязательно вернусь к тебе.       – Я буду ждать.       – Правда, ты не заметишь, как быстро пролетит время.       – Не сомневаюсь, я здесь надолго.       Дорога от террасы до ворот заняла почему-то так мало времени. Чонгуку так не хотелось отпускать теплую руку, но за собой же не потянешь.       – Я надеюсь, в следующий раз ты воспользуешься воротами и не будешь карабкаться на стену.       Ассасин смущенно улыбнулся, неловко пощипывая свою щеку. Сокджин подтянул Чонгука ближе к себе за косу, скрутил ее в тугой пучок на затылке и скрепил своей серебряной шпилькой с цветком сливы. Чонгук смотрел во все глаза на свое прекрасное сокровище, губы судорожно кусал, чтобы не начать кричать от затапливающей его нежности. Он взял руку Сокджина в свои и трепетно прижал ее к своим губам, тихо нашептывая, чтобы тот его обязательно дождался. Он так и не решился коснуться мягких губ его сокровища. Ассасин очень сомневался, что в таком случае вообще сможет заставить себя уйти. От Сокджина его оттолкнула крупная рыжая морда, протиснувшаяся между их телами.       – До встречи, кошак, береги его, – Чонгук потянулся к тигру, потрепать огромную полосатую тушу на прощание, но едва успел отдернуть руки от клыкастой пасти. – Кажется, я ему все еще не нравлюсь.       – Где же ты видел, чтобы дикие звери дружбу водили с человеком? – насмешливо протянул Сокджин. Чонгук еще раз оглядел любимого, к руке которого ластился огромный опасный зверь, на чьих плечах сидели и чирикали птички, и на золотой макушке которого уже примостилась бабочка.       – И, правда, нет такого человека.       Все же не сдержавшись, Чонгук спешно украл поцелуй с пухлых нежных губ, что все еще хранили вкус сочных персиков, упрямо шепнув «я обязательно вернусь», и скоро вышел за ворота, не оборачиваясь.       – Конечно, вернешься, – удовлетворенно выдохнул в ветер Вечный, возвращаясь на террасу к заранее принесенному вину и лелея в памяти, как красиво в черной радужке зажглось золотое кольцо вечной жизни.