Нашествие

      Спустя пять дней пребывания в плену тяжелых мыслей и этиловой лихорадки, Роберт наконец-то решает выйти наружу.              Он не помнит, что же наконец сподвигло его зашевелиться: дикое обезвоживание или недюжинная вонь, витавшая вокруг. Он еле продирает глаза.              На грубо сколоченном столе, за которым он полусидит-полулежит, сложив руки перед собой под голову, в тусклом свете бойниц мерцает липкий налет от разлитого вина, рядом горкой лежат обглоданные куриные кости вперемешку с фантиками от конфет. На костях пируют мухи. Их жужжание дополняет картину полного упадка, в котором находится Роберт, и он вновь прикрывает глаза, зарекаясь больше никогда не брать в рот ни капли. Мгновенно запахи становятся острее: пот, рвота, вино, водка да другие жидкости смешиваются в удушающий коктейль. От бушующей в организме интоксикации Роберт едва не прочищает желудок себе же на стол.              Инстинкт самосохранения срабатывает молниеносно: преодолев позыв, мужчина соскакивает с места к закрытой форточке, при этом неуклюже зацепив стоящие под столом бутыли и чуть не навернувшись на низком старте. Тут же найдя опору в виде стола, Роберт трясет взорвавшейся от острой боли головой.              — Ар-г-х! Вот же… сука! — Не ожидавши от себя такого кульбита, он трет пульсирующие болью глаза и из-за нахлынувшей вдруг слабости опять чуть ли не опрокидывается на стол. — Седьмое пекло!              Но запах по-прежнему стоит премерзостный, и, когда Роберта потихоньку отпускает, он продолжает свое движение, но теперь гораздо осторожнее, и в несколько не самых быстрых и изящных этапов завершает задуманное — наконец-то открывает маленькую форточку под самым потолком, блаженно замерев на месте.              В подвал тут же заливается свеженький утренний воздух, выдувая запревший перегар через щели дверей куда-то дальше в котельную. Закрыв глаза, пошатываясь, Роберт стоит под форточкой некоторое время, и воздух из окна обдувает его. Он медленно раскачивается вперед-назад, набирая силы, будто пьяный йог, слушая отдаленное пение птиц и еле движимо разминая затекшие конечности. Его большой живот колышется в такт наступающему утру, штаны с расслабившейся шнуровкой спадают с ягодиц, а позвоночник хрустит, напоминая, чтобы человек особо не переоценивал свои силы после пятидневного запоя. Громко крякнув от боли в спине, Роберт оставляет разминку.              Но как бы кто не говорил, звуки природы умеют собрать мысли воедино, и он вдруг со всей ясностью вспоминает, зачем, собственно, так надрался. Он открывает глаза, словно прозревший старец — и такой же заросший и нечесаный, будто провел в медитациях несколько столетий, — и яркий свет из форточки чуть ли не слепит его, но он не отворачивается. Обвыкнув, Роберт смотрит прямо перед собой, не мигая, и стоит так некоторое время, пока острая нужда не заставляет его все-таки сдвинуться с места.              Он делает глубокий вдох, отходит от форточки, осматривает заваленный стол и сверкающую зелень бутылок под ним, снова вздыхает, на этот раз глубже, и потом непоколебимо, как алкоголик, решивший наконец завязать, говорит:              — М-да-а… До чего дошел, — Он внушительно стоит, уперев руки в боки — темноволосый мужчина средних лет, смотрящий на своих слабостей дело. Его заплывшие глаза полны неразрешимых дум и боли, а когда-то точенный, как у орла, профиль обрюзг. Он остервенело поджимает губы — никак привычка Серсеи — и говорит: — Седьмое пекло! Пойду отолью.              И, слегка пошатываясь, выходит в светлый холл санатория. Вместе с тем его глубинные мысли тоже начинают выплывать на свет.              Он думает о жене. Его кулаки при этом самопроизвольно сжимаются, а челюсть так и норовит одним резким движением гильотины отхватить кончик языка. Но всякий раз он инстинктивно уворачивается в самый последний момент, прямо перед тем, как раздается характерный звук двух встретившихся челюстей — звонкое «клац!».              И на этот раз получилось без кровопролитья. Роберт стискивает зубы, но все еще впереди. Он неспеша направляется в их номер.              Пока он пил — точнее бухал, почти не переставая — у него было время подумать обо всем, что касалось его жены и брака. И тут уже никто не разберет, что стало последней каплей: Роберт просто попал под то самое стечение обстоятельств, которые переубедили его окончательно в необходимости этого решения и растоптали остальные разумные доводы в пыль. Он уже все для себя решил, так же безапелляционно, как кто-то отрубает съеденную гангреной ногу чуть выше, чем нужно, для перестраховки. Ровно для тех же целей — чтобы спастись от пагубного влияния токсичного соседства — он отрубит свою связь с этой эгоистичной сукой. Ну, а любое возражение жены на сей счет он слушать даже не собирается.              Добравшись до номера, он облокачивается на стену — идти дальше мешает отдышка.              Но спустя некоторое время, восстановив дыхание и открыв дверь, он обнаруживает, что в номере пусто. Все уже с утра пораньше куда-то разбрелись. Серсеины вещи лежат по местам, в том же легком беспорядке, что она всегда за собой оставляет, и в воздухе витает еле ощутимый аромат ее духов, резкий и надменный, как и их носительница.              «Уж лучше бы навозом надушилась, и то приятней было бы», — Недовольно сжимает ноздри Роберт и ищет, куда бы прилечь отдохнуть после пьянки. Поговорить с женой он всегда успеет. Она никуда не уйдет. А вот разговор им предстоит не из легких, поэтому Роберту стоит слегка вздремнуть.              Он подходит к холодильнику и вскрывает банку холодного пива, завалявшуюся в глубине, у стенки, за дурно пахнущим пакетом сыра с налетом голубой плесени — теперь уж не понять, деликатес это или просрочка — затем идет к дивану в гостиной и плюхается на него всем своим могучим весом. При этом свободная рука как-то машинально оказывается на спинке дивана, ровнехонько там, где бы обычно сидела Серсея, расчесывая свои лохмы или смотря с ним вечернюю передачу по телевизору.              Ее призрачное присутствие неприятно колет сердце, что никогда не бывало с ним. Он отдергивает руку и сам же на себя за это злится, чуть ли не поперхнувшись пивом при этом.              Он давно хотел развода. Буквально мечтал об этом, когда понял, что давно уже ее не любит. Но действительно ли это так необходимо, как он думает?              Не лучше ли оставить все как есть? Особенно когда апокалипсис уже постучался в двери, и Серсея с детьми теперь нуждается в нем как никогда раньше. Нуждается в нем… Нуждается… Как же, как же!              Больше всего она нуждается в Джейме…              Но Роберт не успевает подумать об этом как следует, потому что на него находит дремота. Легкий холодок пива действует как успокоительное, и головная боль куда-то стремительно уходит, просачивается, утекает, словно крупинки в песочных часах, а вместе с ней и его сознание растворяется в пустоте. Ме-е-едленно. Он закрывает глаза, расслабляется, но блаженные сны все не приходят…              Зато приходит Серсея.              Роберт сквозь сон ощущает ее присутствие, неторопливые шаги, тут же натянувшуюся презрительную гримасу и неприятно морщится. Он не знает, сколько проспал, но рука, в которой он держал пиво, почему-то пуста, а ноющая поясница от неудобной позы ноет еще сильнее.              Он открывает глаза. Серсея тем временем проходит в центр гостиной и встает перед ним, как всегда, демонстративно сцепляя руки перед собой. Ее взгляд окидывает его холодным градом, от которого хочется самоубиться, и спускается вниз, к упавшей банке, содержимое которой перекочевало на бежевый ворсистый ковер. Она приподнимает бровь, вновь посмотрев на мужа и жаждя объяснений.              «И вот как начать, если она сейчас мне мозг будет выносить?..» — Вздыхает Роберт и молчит.              — Ну? — Не выдерживает Серсея. — Еще не протрезвел, как по-новой, да?              И снова мужчина молчит, не отрывая с нее взора. В голове лишь вопрос: «А может, просто наорать на нее, как всегда?»              — Дети о тебе спрашивали, — тем не менее продолжает пилить его жена. — Даже не знала, что им сказать. Обычно ты прикрывал свои запои так называемой «поездкой на охоту». Но теперь, когда всем вокруг известно, что ты…              Внезапно Роберт начинает вставать, и Серсея, вмиг замолчав, непроизвольно пятится.              — Знаешь, — гневно выговаривает он, — не от хорошей жизни я начал эти пьянки. Если б ты меня любила, у нас бы все было нормально, и никто бы нигде не пропадал. Так ведь, женушка?              Серсея белеет, как полотно, и Роберту на душе противно оттого, что она сейчас опять начнет оправдываться, завираясь при этом хуже некуда.              — На что ты намекаешь?              — Знаешь ли, опустим все эти тупые вопросы. Ты сама знаешь, что у нас все настолько херово, что мой ответ никого из нас не ебать не будет, — начинает говорить Роберт прямо, не мигая смотря на жену. — И чтобы избавить меня да и тебя тоже от всей последующей лапши на уши, задам лишь один гребаный вопрос: ты вообще любишь меня?              — О чем ты говоришь? — Недоумевает жена. На ее лице написано возмущение: кто кого пилит — она его или наоборот?              — Я говорю о том, женщина, что нашему браку пришел конец.              — Роберт! — Совсем лишается дара речи Серсея. Ее глаза непонимающе хлопают ресницами, а рот открывается лишь с тем, чтобы снова закрыться.              Тем не менее Роберт продолжает выливать на нее всю желчь, скопившуюся за эти годы брака, и ему не важно, как сильно он ее заденет. Если заденет вообще…              — Ты никогда меня не любила. И я тебя, если быть честным. Не знаю, как мы вообще столько тянули. А теперь… теперь все кончено. Перед твоим отцом я больше не распинаюсь, и ни перед кем другим тоже. Всем срать на наш брак! — говорит мужчина, неотрывно следя за женой. Но та, кажется, лишь просто слушает его исповедь, продолжая смотреть куда-то вбок и даже не желая прерывать. — Боги благословят наш разрыв, как благословили наш союз. Они не могут не видеть, что мы сремся с друг другом, как кошка собакой… Жаль только наших детей. — Вдруг голос Роберта смягчается, и затем он добавляет, чуть уходя от нее в сторону: — Если они вообще от меня…              Тут Серсея от ужаса вперяет в него свои глаза-прожекторы. Ее прошибает дрожь, и она с надрывом выкрикивает:              — Роберт, что ты такое говоришь?! Конечно, они твои!              — Ага! Знаю я это твое «конечно». — Тот, не смотря на жену, лишь машет в ее сторону, мол, «плавали — знаем».              — Роберт! — испуганно зовет его Серсея. Отчего-то эта тема ее сильно задевает. — Роберт!              Он не хочет разбираться, говорит ли она правду. Ему так все осточертело, что лишь одна мысль о его былой связи с Серсеей его вымораживает. А уж дети…              «…они и в Наате дети, — думает Роберт, вполне соглашаясь с такой трактовкой. — Они считают меня отцом, как бы то ни было. И буду честен, я их ни за что не брошу. Не то что эту суку!».              — Роберт, я…              — Отойди от меня, женщина! — порывает он ее потуги, смотря задумчиво и злобно. Словно разговаривая сам с собой, он произносит: — Какой же дурак я был, что не сделал тест на отцовство! Небось, с каким-нибудь хмырем успела обоих настрочить! А?              От его издевательских обвинений она чуть ли не падает в обморок:              — Ты же знаешь, что я никогда тебе не изменяла! — говорит и в то же время трясется Серсея, придерживаясь за подоконник, чтобы не свалиться без чувств. — Я всегда оставалась верной семье.              — Хватит лгать! — взрывается Баратеон, резко обернувшись к ней и кипя от гнева, как бык на корриде. — Видят Боги, я бы избил тебя до полусмерти, но не стану! Верной семье?! Какую семью ты имеешь в виду? Свою или нашу? Тут еще надо разобраться.              Она продолжает на него смотреть, как будто видит ходячего во плоти, но при этом даже не пытается спастись бегством в свойственной ей трусливой манере. Это только больше злит Роберта:              — Отмалчиваешься? — говорит он, презрительно скалясь, и тут же с издевкой выдает: — Ну, наконец-то! Хоть немного отдохну. Тошно уже слышать твой голос и твое вранье! Видеть, как твоя хитрая морда ухмыляется у меня за спиной всякий раз, как я отворачиваюсь. Думаешь, я не замечал? Я все помню. Все твои ужимки, насмешки. И этого Джейме… Все. Кончено! С меня хватит! Катись к своему гребанному Джейме, чтоб ему провалиться! Боги, ну, и срач же ты развела у меня в жизни! Видеть тебя больше не могу. Собирай монатки и вали куда хочешь. Я к тебе больше не приду.       С этими словами он снова машет на нее рукой и в чувствах отходит. Он презрительно отворачивается от нее, демонстрируя этим, что сказал достаточно.              Но никто не сходит с места. Серсея уже было порывается, чтобы пристыженно уйти, как вдруг спрашивает:              — А дети? Что сказать детям?              В ее глазах — ничего. Глухая стена. Ей не важно, что он ответит. И никогда не было важно. Наступает долгое молчание. И Роберт рад бы ответить по-другому, но не может, поэтому, скрепя зубы, говорит:              — Я не брошу их сейчас в этом аду. Им нужен отец. — Он стоит, отвернутый от нее, со стиснутыми кулаками, но внезапно взрывается, неведомо по какой причине, и нетерпеливо орет, окинув свою жену искрами из глаз: — Но только попробуй им сказать, что они не от меня! Или кому-либо еще! Не знаю, жив ли еще тот ублюдок, что тебя обрюхатил — желаю ему сгнить в аду, как вшивой собаке! — но не смей морочить голову моим детям! Иначе тебе несдобровать!              Она стойко держится под ненавидящим взглядом Роберта, нависшего над ней, будто скала, и затем поднимает свои изумрудно чистые глаза и сообщает:              — Они твои, Роберт. Ты их отец.              И, не желая больше участвовать в этом самоистязании, уходит из номера, бесшумно затворяя за собой дверь.              Роберт остается в комнате один.              И все бы было замечательно: он бы с облегчением вздохнул, рассмеялся или сделал бы что-нибудь еще знаменательное, в честь его победы над оковами обременяющего брака, но ее ответ полностью выбил его из колеи, и он не может понять, почему.              Верит ли он вообще, что она виновна?              Но ему не дают об этом поразмыслить, потому что буквально спустя пять минут ее ухода, к нему в номер вбегает Джори. Он застает его у окна, в задумчивой позе наблюдавшего за горизонтом.              — Роберт, — с порога зовет он того и тревожно блестит глазами, — рад, что ты снова с нами. Случайно наткнулся на Серсею. Она сказала, где тебя искать.              Он заметно запыхался, видимо, только-только прибежав откуда-то издалека. И Роберт только по его виду уже понимает, что произошло что-то гораздо серьезнее его ссоры с женой.              — Что случилось? — оборачивается он к нему, пытаясь прогнать мысли о жене и вновь вклиниваясь в роль решателя всех проблем.              — Мы, это… — говорит запыхавшийся мужчина, и его дыхание предательски сбивается. Он спешно прочищает горло. — Я понимаю, тебе не до этого сейчас. Но раз ты здесь… В общем, Варли… Он какого-то уебка с нашивкой пристрелил. Не из наших.              Брови Роберта мгновенно съезжаются в одной точке.              — Че-е-ево, бля?!