там детство кажется длинней

Рейген знал о себе несколько простых фактов. Например: он ленив и склонен к одиночеству. Ещё: у него всегда мало денег. А также: он полный ублюдок, когда дело касается отношений. Ещё подростком он проверил эти факты на прочность, а потом ставил перед ними всех, кто пытался с ним познакомиться. Как правило, это смешило людей, хотя Аратака не понимал почему — он рассказывал им чистую правду. Другие поджимали губы и больше не заговаривали с ним. Впрочем, не то чтобы Рейген был против. И если на эти реакции он внимания не обращал, ему нестерпимо не нравился третий тип реакции: игнорирование. Так поступил с ним начальник в первый раз, когда им пришлось познакомиться, и стал поступать всегда, когда им приходилось видеться. Это не было игнорирование молчанием. Нет, Кавахиса-сан игнорировал его иначе: он начинал грандиозную речь тем, что советовал Рейгену больше есть, спать и улыбаться, продолжал рассказом о своих делах за неделю, делах своей жены, детей, друзей, знакомых, коллег, подчинённых и питомцев, вручал весь этот ворох макулатурной информации Аратаке, а сверху клал вишенку: — У тебя до сих пор нет девушки, да? Рейген, обычно впадавший в транс в середине речи Кавахисы-сана, возвращался в реальность. Начальник ждал от него заветных слов, и Рейген вырывал их из себя: — Почему вы так думаете? Кавахиса светлел лицом. — Ты бы своё бенто видел. Ну ладно, хорошо поговорили, мне пора! И начальник, пухлый и приземистый, ускакивал дальше, как мячик. Аратака работал в международном Центре развития детских сверхспособностей. Снаружи Центр был таким же, как и внутри: сплошной сияющий белый пластик, непробиваемые стёкла стен, широкие двери в стиле хай-тек и модернистские картины без рамок в каждом коридоре. Некоторые двери скрывали за собой ещё одни коридоры, куда посетителю или ученику входа не было, а другие — классы для сверхдетей. Вся эта «иксменовская» обстановочка вызывала в Рейгене желание неприятно усмехнуться и спросить в пустоту: «Ну и что я тут делаю?» Он ответил бы сам себе: «У меня всегда мало денег». Рейген выучился на факультете Международных отношений и раньше грезил, что станет послом, будет разъезжать по всему миру. Потом оказалось, что таких как он в университете великое множество, а послов столько быть не может. Рейген вскоре понял, что послами станут те, у кого есть связи и деньги, а он в эту группу не входил и войти не мог. Слишком посредственная и небогатая была у него семья. Когда он получил диплом, ему было некуда податься, и он стал работать в юридической конторе за маленькую плату. Тогда-то ему и попалось на глаза объявление о том, что Центр ищет работников. К тому времени десятилетняя шумиха вокруг сверхдетей поутихла, и активность потекла в конструктивное русло: стали появляться книги, научные исследования и специалисты, статьи в журналах, буклеты и кружки для родителей, классы в школах, спортивные состязания по сверхспособностям и, наконец, Центры для обучения сверхдетей. Центрам необходимы были люди, которые могли наблюдать за этими детьми и помогать им, но из-за суеверного ужаса, с которым многие жители всё ещё смотрели на их способности, работников находилось мало. Рейген почитал статьи в Википедии, посмотрел несколько видеороликов, проверил свой счёт в банке и решился. На следующий день после того, как сорвал номер с объявления, он на него позвонил. Сразу пускать на работу Рейгена не стали. Его со всех сторон проверили, заставили пройти медобследование, поговорить с психологом, выцарапали у госслужб его полную биографию, нарушения и штрафы, десять раз сказали подписывать самые разные соглашения, и под конец измученный Аратака пожалел, что им позвонил. Спустя две недели ему сообщили, что он принят. Здание Центра было уже родным. Куда только его не тащили в нём, поэтому запомнил маршруты он быстро. Ему выдали магнитный бейджик с фотографией, показали кабинет и велели знакомиться с коллективом. Тогда работников отдела международных контактов было от силы пять и все, включая его самого, работали на износ. Рейгеновская лень умоляла уйти с этой работы; Аратака стал плохо спать, постоянно пил кофе, начал курить. Когда он уже было решился уйти, Центр устроил весенний фестиваль, на котором пригласил всех выпускников без опыта приходить к ним на работу. Под конец месяца в их отделе появилось двадцать новых человек. Работы стало меньше, но и зарплаты — тоже. Вместо львиной доли бумажной волокиты, которой он занимался раньше, Рейгену пришлось обучать новичков. Кавахиса-сан, начальник отдела, верно, посмеялся над ним, когда давал это задание. Найти человека, который меньше всего подходил для наставничества, было трудно. Спустя ещё один месяц работников стало больше, и бывшие ученики курировали новых учеников. Так Рейген остался в любимом одиночестве. Какое-то время всё было спокойно. Рейген вновь привык к маленькому числу на счёте, тихо сидел в своём кабинете, изредка выбирался на крышу, где устроили столовую и террасу, и смотрел на рабочем месте видео из Ютуба. Пока не пришла она. Её звали Огаи Тихиро. Она попала в их отдел стажёркой и совсем ничего не знала. Так как все остальные кураторы были заняты, по старой памяти учить её дали Рейгену. Она была тихой и милой. Не задавала лишних вопросов и схватывала всё на лету. Тихиро редко подходила к нему за помощью, старалась делать всё самостоятельно, приносила еду из дома и делилась с ним, а когда поворачивалась к нему, у неё от кроткой улыбки появлялись ямочки на щеках. Рейген так привык к ней, к её мягкому молчанию, к её беспроблемной работе, что сам стал ей улыбаться, у него теплело где-то рядом с сердцем, когда он её видел. Он слишком поздно понял, что влюбился. Аратака испугался. В последний раз он влюблялся в пятом классе начальной школы и сейчас даже не помнил, что тогда делал. Он влюбился в Тихиро и почему-то стал вести себя как придурок. — Привет… э, привет, Огаи-сан, — говорил он с запинками. — А вы… вы сегодня хорошо выглядите. Ой! Я не имел в виду, что вы обычно выглядите не хорошо, я просто… — тараторил он взволнованно. — До завтра, Огаи-сан. Если вы завтра придёте. То есть, я надеюсь на это. Ну, чтобы вы не заболели или что-то вроде того, — нёс он полную чепуху. Он видел, что выставляет себя посмешищем. В глазах Тихиро играли смешливые огоньки, она отводила взгляд, словно ей самой было стыдно за его глупое поведение. Рейген себя терпеть не мог. Тогда он стал вести себя хуже. Он перестал с ней здороваться и прощаться. Когда она с ним заговаривала, он старался прекратить общение, ничего не спрашивая в ответ. Иногда он говорил откровенно грубо: — Знаете, Огаи-сан, раньше вы разговаривали меньше. Скучаю по тем дням. В такие моменты она от обиды краснела, извинялась, уходила. Рейген чувствовал в груди тяжесть, провожал её глазами, а потом садился за свой стол и погружался в работу. Если до всей этой истории он убивал время за видеороликами, теперь он перевыполнял планы, лишь бы не думать об Огаи. В итоге Тихиро ушла. Рейген выдавил её из отдела, оттолкнул своим поведением так далеко, что она решила не возвращаться. Он заново подтвердил себе, что он полный ублюдок, когда дело касается отношений. Когда они виделись в последний раз, она сказала: — Может, однажды найдётся человек, ради которого вы перестанете быть трусом. Какое-то время жизнь была неспокойной. Аратаку звали к начальнику, чтобы выяснить, отчего перспективная стажёрка, доверенная ему, ушла. Он выкручивался, используя все свои дипломатические способности, наращенные за время обучения новичков, но всё-таки схлопотал штраф, и его маленькая зарплата стала ещё меньше на тот месяц. Рейген смирился и пустил всё на самотёк. Стало легче. Пара месяцев работы без инцидентов принесли Рейгену спокойствие и смягчили чувства, которые остались после болезненной ситуации с Тихиро. Он лениво писал отчёты по договорам с Центрами других стран, раз в день выходил из кабинета, чтобы поесть на крыше, откуда открывался вид на огромный Токио. Иногда относил письма на почту, кое-когда передавал документы бухгалтерскому отделу, и всё было в порядке. Семнадцатого числа слякотного февраля он вошёл в тускло сияющее здание Центра, провёл бейджиком по сканеру, чтобы пройти, и услышал крики. Первый крик был мальчишечий. Что-то с этим голосом было не так: он звучал воплем испуганного зверя, в нём не было слов, и от этого он звучал страшнее. Дальше в воздух вонзились крики самых разных людей, мужчин и женщин, здание затряслось, послышался яростный звон стекла, охранник Такеши заорал своим басом: — Не трогайте! Отойдите от него — все! Рейген глупым не был. Их Центр работал со сверхдетьми, которые не всегда могли контролировать свои способности и временами становились опасными. Эти голоса он раньше не слышал, значит, привели нового ребёнка. Ребёнок испугался, отчего его силы вышли из-под контроля. Рейгену там делать было нечего. Он никогда за время своей работы не контактировал со сверхдетьми, поэтому всё, что ему надо было сделать, это не мешать. Он торопливо пошёл к лестнице — пользоваться лифтом было чревато, — и по мере того, как уходил вверх, крики становились тише. Но они долго звучали в его голове: отчаянный вопль мальчика, испуганные крики взрослых. Он кивнул коллегам, увидев их на пути к кабинетам. Почти все сотрудники собрались около охранной будки, стоявшей прямо у лифта. Видимо, смотрели на экраны, где транслировалось всё, что происходило на других этажах. Аратака замедлил шаг, прошёл несколько метров и неуверенно остановился. Оглянулся через плечо. Там работники взволнованно шептались между собой. Любопытство боролось со здравым смыслом: первое хотело узнать побольше о сверхребёнке, который пошатнул целое здание, а второй говорил, что новости об этом всё равно вскоре облетят весь отдел. Тогда-то он и узнает, в чём было дело. Если подойти к группе у будки… тесная толпа, общее дыхание, множество глаз, направленных на крохотное окошко трансляции — без цвета, без звука, — и шёпот… Рейгена передёрнуло. Он ушёл. Около двух часов было тихо. Потом здание вновь тряхнуло; Рейген случайно прочертил линию в важном договоре, с края стола свалилась подставка для ручек, а за дверью взвизгнули сотрудницы. Рейген вздохнул, смотря на испорченный договор. Перепечатывать… Он встал, схватив от греха подальше чудом целый кофе, смял и выбросил договор в корзину и взял новый лист — вышел из кабинета, идя к общему принтеру. Тут пол задрожал под его ногами, воздух заполнила вибрация и тонкий писк, просачивающийся в самый-самый мозг тонкой, как игла, болью… он не понял, как оказался на земле, спустя секунду ощутил горячее прикосновение жидкости к коже — пролил кофе, — застонал задушено, ведь тяжесть атмосферы держала его пригвождённым… Всё закончилось спустя мгновение; Аратака почувствовал свободу, крякнул, выпустил из руки пустой стакан и сел, его потряхивало; тут белая плитка под ним треснула, и трещина пошла вперёд, влево, вправо, разрослась по всему отделу; кто-то завизжал, один парень крикнул: «принесите бинты, у Мии кровь!» Рейген тряхнул головой, чтобы собраться. В душе клокотала злость. Какой-то чокнутый на всю голову ребёнок может разрушить их здание, может убить их всех, если не возьмёт себя в руки и не перестанет фонтанировать своими глупыми эмоциями. Рейген никогда таким не был, поэтому презирал подобных детей и их родителей. Чего им стоило утихомирить своего ребёнка, дав ему подзатыльник — такой крепкий, чтобы мелюзга заткнулась и думать перестала, что если заплачет, то получит что хочет. Аратака встал и пошёл к лестнице, решительно спустился на этаж ниже, где обследовались прибывшие дети. Оттуда раздался знакомый уже вопль: жалобный, животный… Рейген убил в себе поднявшееся было сочувствие. Надо поговорить с этим ребёнком, как со взрослым. С лестницы он прошёл к разъехавшимся дверям, попал в белое медицинское пространство, пахнущее спиртом, и чуть не упал от воздушного толчка — показалось, будто большой, но невесомый кулак ударил его под дых. По возгласам он понял, что ударили не только его, и огляделся. Четверо санитарок стояли полукругом у сжавшегося около стены мальчугана, что-то ему кричали, одна женщина лежала на полу без сознания… Рейген спокойным, плавным шагом пошёл в сторону мальчика. Он добрался до санитарок, а потом прикрикнул на них: — Помолчите! Что разорались, как будто это поможет! Санитарки недоверчиво взглянули на него, но замолкли. Одна из них, стоящая к нему ближе всех, сказала: — Он не хочет нас слушать. — Наверно, потому что вы орёте. — Рейген кинул на неё презрительный взгляд. Та уязвлённо промолчала. Аратака присел на корточки. Мальчик прятал лицо в коленках, руки прижимал к ушам и тихо поскуливал. Теперь, когда Рейгену удалось его рассмотреть, оказалось, что тот мелко покачивался взад-вперёд. — Приятель, — сказал на пробу Аратака. Мальчик не отозвался. — Эй, приятель. Паренёк замотал головой, мокро потянул носом. Что с ним такое? — Я, может, выгляжу очень злым, и у меня вся рубашка заляпана, но я просто помочь хочу, — продолжил Рейген. Мальчишка снова замотал головой. — Что «нет»? Молчать? Хорошо. Они сидели минуту в тишине. У Аратаки немного затекли ноги. Чуть погодя мальчик отнял руки от ушей, сложил их на коленках, шумно вдохнул и выдохнул. Снова вдохнул и выдохнул. И пока так дышал, поднял голову. Теперь стало видно его лицо. Узковатые тёмные глаза, едва видневшиеся за прямой чёрной чёлкой, и блестящие дорожки слёз на щеках, красные губы — было что-то немного неправильное, словно бы ирреальное: то ли почти звериная настороженность в глазах, так избегающих встретиться с глазами Рейгена, будто его тут не существовало вовсе; то ли странные движения губ, словно он хотел что-то сказать, но никак не мог. — Так, приятель, теперь говорить можно? — спросил Рейген. Мальчик молчал, только вновь дёрнул губами. — Значит, можно. Я только хотел сказать, что ты должен успокоиться. Все взрослые умеют успокаиваться, поэтому и тебе нужно научиться. Понимаешь? — В ответ раздалась та же тишина. — Хорошо, тебе надо подышать, попить воды и дать врачам тебя обследовать. Мальчик зажмурился, тонко замычал. Аратака только вздрогнул, ожидая какого-нибудь удара или толчка, но было тихо. — Хорошо, правильно. Вот так надо контролировать свои способности — совсем как ты сейчас сделал. Почему ты не хочешь обследоваться? Мальчик открыл глаза, посмотрел на Рейгена, однако прямо не глядя, и молчал. — Он не говорит, — донёсся шёпот из-за спины. Аратака обернулся, переспросил: — Что? — Он не говорит, — повторила ему тихо санитарка, не отрывая взгляда от мальчика. — Совсем. — А, — он вновь повернулся к мальчику. Тот рассматривал свои руки в маленьких царапинах, — а хоть слышит? — Да, вроде. — Отлично. Почему кричал? — Мы хотели его на кушетку положить. ЭКГ сделать. Только дотронулись, а он завопил; потом не смогли успокоить. Аратака поглядел на санитарку снова. У неё на лице было написано обиженное непонимание. Рейгену же многое стало понятно. Мальчик не разговаривал, не слушал и не хотел смотреть в глаза. Он не терпел прикосновения и качался, чтобы успокоиться. Сильный сверхребёнок… отставший в развитии. — Вы что, не знали, что он аутист? — прошипел Рейген. Лицо санитарки удивлённо вытянулось: — Простите? — Он аутист. А-у-тист. Вас не учили ничему в вашем медколледже? Или у вас память отшибло? Как можно не видеть, даже я вижу, — Рейген встал и ткнул пальцем в санитарку, не замечая, как мальчик снова сжался. — И семья вам тоже ничего не сказала? Или вы прохлопали ушами? Кто вам вообще доверил такого ребёнка, если вы настолько тупые, что не увидели явных признаков?! Рейген закрыл глаза, выдохнул. Стало стыдно за собственную злость на этого ребёнка, но за злость к халатности врачей стыдно не было. — Идите отсюда, пока я не прочёл ваши имена и не доложил на вас, чтоб уволили к чертям собачьим, — махнул он рукой резко. Санитарки поспешили в кабинет, видимо, позвать главного, а одна осталась, приводя в чувства ту, что лежала на земле. Когда Аратака снова посмотрел на мальчика, то увидел, как по лицу того стекают новые слёзы. — Эй, приятель, не плачь, контролируй себя. — Он снова сел на корточки, на этот раз чуть ближе. — Эти глупые женщины ушли. И я на тебя не сержусь. Ты вообще-то молодец, раз отталкивал от себя таких непрофессиональных идиоток. Мальчик взглянул на Рейгена, и в этот раз в его влажных глазах было что-то светившееся, хорошее, что сразу понравилось Аратаке. — Так ты любишь, когда тебя хвалят? Что ж, отлично, значит, я буду хвалить тебя дальше. На губах мальчишки, вначале дрогнувших, искривившихся, проступила маленькая робкая улыбка. — Ну что за симпатичный пацан, когда улыбаешься, а? — засмеялся Рейген и было протянул руку, чтобы взлохматить ему волосы, но опомнился, когда тот вздрогнул. — Прости. Паренёк смотрел на него, дёргая себя за большой палец руки. Не отрывал взгляда, как будто только увидел, и словно хотел запомнить, словно пытался его понять — нет, больше: постичь. — А ты ещё и умный, да? — сказал Рейген, чтобы развеять тишину. Обычно тишину он любил, но с этим мальчиком надо было говорить — спокойно, доверительно, дружелюбно. — Ты и сильный, и умный, и симпатичный, ну точно все обзавидуются, когда это поймут. Улыбка вновь вернулась на губы мальчика — теперь она была пошире, повеселее, и огоньки в глазах закружились, как звёзды на небе; Рейген осторожно распрямился, протянул мальчику руку: — Пойдёшь со мной к врачу? Обещаю, много трогать не будем. И кричать больше никто не станет. Я буду рядом. Мальчик рассматривал его руку, отпустил свой большой палец и неуверенно, дрожащей ладонью дотронулся до ладони Рейгена, а потом сжал. Кивнув своей победе, Рейген подождал, пока мальчик поднимется с пола, и пошёл к главному врачу. — Ему нужен особый уход, — сказал Рейген седобородому врачу-иранцу. От него Рейген узнал, что мальчика зовут Кагеяма Шигео, ему четырнадцать лет, и он телекинетик. Кагеяма держал его за руку так крепко, будто ему было страшно, что он уйдёт. Врач посмотрел на Рейгена умными грустными глазами, покивал и сказал на английском: — Надо выставить вакансию и найти врачей, которые могут работать со сверхдетьми-аутистами. Я передам наверх, что нам нужно расширение персонала, но вы понимаете, мистер Рейген, это и время, и деньги. Скорее всего, мальчика переведут в другое отделение, вероятно — в другой стране. У Аратаки перехватило дыхание. Кагеяма не мог вытерпеть простого направляющего касания по плечу, что уж говорить о путешествии — в аэропорту, кишащем людьми, где он легко мог столкнуться с кем-нибудь плечом, или в поезде, где места даже меньше, чем в самолёте. И тогда было страшно представить, к чему приведёт всплеск эмоций этого ребёнка. Рейген поднял взгляд на врача: — Где его родители? Что они сказали? Иранец пожевал губу, смотря на него нечитаемым взглядом, а потом ответил: — Родителей нет. — В смысле? — Они погибли два дня назад. Автокатастрофа. Сначала он попал в больницу, а сегодня — сюда. Мы думали, у него шок, и поэтому он не реагирует. Рейген потрясённо молчал. Из своих скудных знаний про аутизм он помнил, что такие дети не общаются ни с кем, кроме семьи. И это в лучшем случае. Получается, у Шигео нет никого, кому бы он доверял, и он один. Совершенно. — Мне тоже его жаль, — сказал врач, — но жалость тут не поможет. Есть проблема: мы не можем его держать. Есть решение: перевезти его в другое место. И пока что это решение единственное. — Ладно, — сказал Аратака. — Объясните это ему, — кивнул он на Шигео. — Объясните, что единственное место в его родной стране, которое должно было ему помочь, отказывается от него. Объясните, что ему придётся пережить переезд из страны, которая у него всё отняла, в страну, где у него никого нет. Каково вам было бы, доктор? — зло выплюнул Рейген. Тёплая ладонь в его ладони нервно сжалась, но он не обратил внимания. — Представьте, что вы никому не можете верить, и вдруг вас везут незнакомые люди в непонятное место; это вызовет в вас панику, а знаете, что паника начинает у сверхдетей? — Он вопросительно замолк, но врач молчал. — Начинает срыв. И тогда, поверьте, здание не просто тряхнёт, как полчаса назад случилось. Нет, здание разрушится, и будут смерти, и смерти эти будут на вашей совести. Рейген тяжело дышал. Он не ожидал от себя такой речи, но ему показалось жизненно важным привести недальновидного врача в чувства. — Я… — сказал врач, — я впечатлён вашим желанием спасти этого ребёнка и других людей… но что вы предлагаете вместо перевода? Рейген не нашёл слов. Вдруг за его спиной кто-то звучно хлопнул в ладоши. Аратака повернулся и увидел Кавахису-сана. У того на лице горел румянец, словно ему очень понравилось то, что он увидел. — А у меня есть идея! — воскликнул он. — Аратака-кун возьмёт Шигео-куна под свою опеку. — Что?! — вырвалось и у врача, и у Рейгена. — Аратака-кун, это же ты его успокоил. Ты его привёл к врачу. Ты хочешь его защитить. И сам посмотри, как он в тебя вцепился. — Рейген посмотрел на Кагеяму — тот держал его обеими руками, его пальцы побелели от напряжения. — Я просто не вижу других людей, которые подходили бы на роль его тренера больше тебя. — Кавахиса-сан невинно развёл руками. — Тренера? Тренера телекинетика? Аутиста? — спрашивал Рейген в надежде воззвать к разуму начальника. — Да, да и да, — ответил Кавахиса-сан, как будто и не слышал едкости в голосе Рейгена. — Ты молод и открыт новой информации. Ничто не мешает тебе поискать в интернете, как тренировать сверхребёнка и как общаться с аутистом. Или пойти на тренинги — мы их оплатим. А потом чего-нибудь придумаешь, соединишь какие-нибудь методы и станешь узким специалистом — и поверь, не только я готов буду платить тебе кучу денег за это. На мгновение в кабинете врача наступила тишина. Рейген посмотрел на белую, покрытую плёнкой кушетку, на игрушки, сваленные в плетённой корзинке, на детские рисунки, приклеенные к стене. Воспитывать ребёнка. Учить его. Отдать ему всё время. Нести ответственность за все его действия. — Нет, — сказал он твёрдо. — Да, — повторил начальник. — Выбирай: он остаётся тут с тобой или уезжает. Рейген напряжённо думал. А если усыпить его или дать сильные успокоительные на время переезда? Или можно найти ему новую семью? Возможно, приютить его на то время, пока не наймут нужных врачей? Но на это уйдут месяцы — мало найти специалиста, надо его проверить, дать ему испытательный срок, и только в конце этого срока решить, доверить ли ему Кагеяму; а если окажется, что доверить нельзя, надо потратить столько же времени для того, чтобы найти кого-нибудь ещё… — Хватит думать, Аратака. — Голос начальника из весёлого и мягкого вдруг стал жёстким. Рейген вздрогнул, посмотрел на него. В обычно безоблачно-ярких глазах появилась тусклая сталь, губы были строго сжаты, и весь Кавахиса-сан подобрался, стал угловатым. — Либо берёшь его на себя, либо мы его увозим. И да, я подумал об усыплении. Мы понятия не имеем, как организм сверхребёнка такой силы и особого мышления примет транквилизаторы. Даже созданные специально для сверхдетей. Повторяю: выбирай. Рейген посмотрел на Кагеяму. Тот заметно нервничал: губы его что-то произносили, взгляд метался по кабинету, а руки, державшие ладонь взрослого, подрагивали. Аратака понял: он всегда чувствует атмосферу. Он пропускает её сквозь себя. Поэтому надо быть как можно более спокойным. Кавахиса-сан вновь расплылся в улыбке. — Вижу твой взгляд. Ты ведь уже решил, так? Рейген неуверенно поднял на него глаза: — Я не думаю, что справлюсь. Я не хочу брать такую ответственность. — Мы всем Центром тебе помогать будем. Поверь, держать такого необычного ребёнка представляет интерес для каждого из нас. Секунду колебавшись, Рейген сказал: — Ладно. Но у меня одна просьба. — Какая? — Дайте мне срок. Если я не справлюсь, пообещайте, что мы найдём другой выход. Начальник весь смягчился, снова посмотрел с радостью, с нежностью. — Конечно! Рейген вдруг увидел перед глазами совсем другого человека. Мягкий разрез глаз, ямочки на щеках от улыбки. Тонкие пальцы на белой бумаге. А потом — затылок, чёрный хвост волос и фигура, которая уходила от него навсегда: — Может, однажды найдётся человек, ради которого вы перестанете быть трусом.