там детство кажется длинней

Рейген облокотился о пустой стол и смотрел на ребёнка, погружённого в игру с его вещами. Шигео стащил телекинезом все вещи со стола Аратаки и сосредоточенно расставлял их по размеру на полу. Начиная с маленького ластика, он выставил их в линию, которую завершил ноутбуком. А теперь брал в руки каждый предмет и строил новую линейку — по убыванию. — Я полагаю, это вариация савантизма, — сказал седобородый врач в очередной беседе. — Личность, ограниченная в целом, может обнаружить в себе особые умения или достичь большого успеха в какой-то сфере. У Кагеямы мы видим савантизм, связанный со сверхспособностями. Они оба посмотрели на Шигео, который сидел в большом кожаном кресле и не отрывал взгляда от дерева за окном. Ветки плавно качались со скрипом. Листки трепетали как будто бы под натиском ветра. Но ветра не было. Ветви и листья двигались по воле Шигео. — Сейчас он воспроизводит то, что его умиротворяет, — сказал врач. — Он делает это не совсем осознанно — видите, его клонит в сон? Рейген вгляделся в лицо мальчика: веки его медленно опускались и поднимались с каждым разом всё тяжелее. — Как научить его контролировать это? — спросил Рейген. — Вряд ли нам захочется, чтобы он случайно поднял весь дом вверх тормашками, пока засыпает. — Я не специализируюсь на расстройствах аутического спектра, — ответил врач, качая головой. — Но вам может быть интересна книга по этой теме, которую упоминали при мне некоторые психиатры. Рейген перевёл взгляд с играющего Шигео на планшет. Нужная книга мерцала на экране. Аратака хотел заняться делами сейчас, а почитать эту книгу — позже, но Шигео вдруг начал переносить все предметы со стола на пол. Аратака должен был сегодня переехать из кабинета в отделе отношений в кабинет тренера на первом этаже. Быстро состряпанный договор на повышение он подписал скрепя сердце, вернулся в старый кабинет и застрял здесь. Надо ждать, когда Шигео надоест эта игра. И читать. В книге назойливо маячило слово «родитель». «Если Вы — родитель ребёнка с аутизмом», «родители чувствуют вину и потерянность», «бывает, родители отказываются от детей с ранним детским аутизмом»… — Я ему не отец, — с раздражением сказал Рейген книге. Та ответила ему словами: «иногда один родитель уходит от другого после появления в семье подобного ребёнка». Рейген посмотрел на Шигео снова. Тот переводил палец с одного предмета в своей линейке на следующий и беззвучно двигал губами: раз, два, три, четыре… У него было оба родителя. Врач сказал Аратаке, что они были приёмными. Когда машина перевернулась, Шигео обволок себя в телекинетическую подушку и остался невредимым, лишь руки были исцарапаны — но он обволок только себя, а приёмных родителей оставил. Вряд ли он осознавал, что делал, подчинился только яростному желанию выжить, но его отношение к опекунам говорило о том, что… Аратака потёр лицо ладонями. Почему он попал в эту ситуацию? Почему жизнь не могла оставить его в покое и заставила всмотреться в мальчика с настолько трагичной судьбой, что хотелось увидеться с Богом и сказать ему, какой он ублюдок? И вообще, почему этот мальчик доверился именно ему? Аратака снова посмотрел в книгу, спасаясь от волны вопросов. Однако мысли всё равно потекли в другую сторону. Семья Шигео приехала в Токио на весенние каникулы, но грузовик с уснувшим водителем перечеркнул их планы. Удар пришёлся на родителей, сидевших спереди. В больнице Шигео провёл одни сутки без сознания, после чего проснулся и едва не погубил врачей, и его привели в Центр. Когда его провожали к приёмной, успокоительные, которые вкололи в больнице, отторглись его организмом, поэтому ему стало больно. Он закричал тем самым криком, который Рейген услышал утром семнадцатого февраля, а потом его способности вышли из-под контроля. Слушая отчёт медбрата, который сопровождал Шигео из клиники, Рейген ужасался. Сколько ещё существует больниц, которые не знают, как обращаться со сверхдетьми? Сколько ещё врачей не имеют представления о новых препаратах, которые производят специально для особых организмов? Даже Рейген, маленький скудоумный человечек, знает об этом побольше — просто из Википедии. Прошедшие несколько дней были сложными. Центр долго договаривался с судом о праве оставить Кагеяму Шигео под свою опеку, подкрепив своё стремление тем, что в детском доме такому сильному сверхребёнку не смогут уделить должное внимание. Главным аргументом против Центра было отсутствие жилых комнат, о чём на следующий день сообщил суд и на чём настаивал всю неделю. Эту неделю Шигео жил в маленькой комнатушке для персонала, где была пара кроватей на случай, если работник оставался на ночь и ему требовался отдых. Рейгену пришлось вмешаться: он заявил, что может оставить Кагеяму у себя на то время, пока в Центре будут создавать нужные условия. Они выиграли это дело. И Шигео переехал к Рейгену. Переезд был отдельной каруселью в адовом парке аттракционов, куда попали Аратака и весь Центр. Сначала надо было найти прежний дом Шигео, вновь договорившись с судом; затем вымолить у них разрешение взять старые вещи мальчика — потому что тому было бы спокойнее, если бы его окружали привычная обстановка и знакомые ориентиры: игрушка, которую он любил, одеяло, с которым спал; надо было достучаться до закрытого разума Кагеямы и дать ему понять, что теперь придётся видеть другую квартиру с другим взрослым, и что этого не стоит бояться… Последним на свою голову решил заняться Рейген. В очередной вечер тягостного ожидания он взял Кагеяму с собой на час и поехал в свою квартиру. Поездка прошла без проблем, потому что они заказали такси; Аратака сел сзади вместе с мальчиком и отвлекал его тем, что указывал на что-либо за окном и рассказывал: — Смотри, приятель, это небольшой торговый центр, в котором есть детский этаж — мы с тобой обязательно туда сходим. Или: — Вот у этого грузовика код провинции на номерах, скорее всего, он едет с фермы. Ты когда-нибудь был на ферме? — Кагеяма мотал головой. — И не надо, там обычно воняет и насекомых много. Был я однажды на экскурсии с классом… За его рассказами прошёл десяток минут, и они приехали. Рейген жил в однокомнатной квартире, которую снимал со скидкой по знакомству. Хозяйка квартиры, крохотная ростом, но большая сердцем Миязаки-сан, едва услышав историю Шигео, сразу согласилась мальчика приютить. Она встретила их на пороге квартиры, с восторгом рассказала о том, как устроила за несколько часов детский уголок в единственной комнате. Когда увидел собственными глазами, Рейген был впечатлён — и это мягко сказано. Миязаки-сан безвозмездно купила комфортный детский ковёр, гору кубиков и конструкторов, раскраски с карандашами и фломастерами и крошечный столик жёлтого цвета, невысоко возвышающийся над полом: — Я уверена, ему понадобится стол, ведь ты сказал, какой он умный, он наверняка будет заниматься уроками. У меня не вышло купить большой стол, но он ведь может заниматься, сидя на полу, да? Аратака кивнул: конечно. — И вот ещё, — добавила она и понеслась на маленькую кухню. Рейген с Шигео, вцепившимся в его руку, пошли за ней и оказались на пороге кухни ровно в тот момент, когда она вытащила что-то из холодильника. — Та-дам! В её руках красовался белый небольшой торт, а сама она смотрела гордым взглядом. — Миязаки-сан, сколько же вы потратили на всё… — потрясённо выговорил Рейген, а она махнула ручкой: — Торт я сама сделала, не волнуйся. — Я это и имел в виду. Вы потратили и деньги, и силы, и время… — Если это твоя благодарность, я её принимаю, — со смехом сказала она и положила торт на стол. — О вас, детишках, нужно заботиться. — Я не ребёнок, — улыбнулся Рейген. — Ещё какой! Но, возможно, теперь я вижу, как ты растёшь. Аратака смутился. Пока он стоял растерянным, Миязаки-сан ушла в прихожую. — Ну что ж, ребята, я пойду! Рейген бросился за ней. — Может, останетесь и съедите с нами торт? Давайте я хоть верну вам деньги… Она обулась, взяла сумку и подняла голову, ласково посмотрела на него. — Я сделала всё это потому, что сама хотела. И не волнуйся о том, чтобы вернуть мне долг, или как ты всё это видишь. Просто… заботься о нём. — Она перевела взгляд на Шигео. Тот спрятался за спину Аратаки. — Может быть, он и силён, но он так хрупок. Поверь мне, все дети такие. Какими бы особенностями ни обладали. Рейген молчал. Тем временем женщина сменила тему: — Ну а мне пора на работу, я выцарапала несколько часов на всё это, теперь надо отрабатывать, и ещё раз: не волнуйся о деньгах. Пока! И была такова. Рейген смотрел на закрытую дверь, пребывая в раздумьях, как почувствовал, что его руку отпустили. Он поискал глазами Шигео — тот ступал совсем неслышно — и увидел его медленно шагающим по коридорчику в сторону комнаты. Он оглядывался, поднимал голову, чтобы всё рассмотреть. Временами чего-то касался кончиками пальцев, и тут Рейген услышал шёпот тонкого голоса: — Стена… дверь… деревянная… — а потом: — тепло… дом Рейгена… Рейгенов дом… мой дом. Аратака стоял, боясь шелохнуться, чтобы вдруг не спугнуть этот шёпот. Он донёсся до него впервые за неделю. Аутисты редко говорят — он знал это из интернета — и только с близкими. А близким, если ты посторонний, стать трудно, практически невозможно. Как, как у него получилось? Что он делал такого, какие фразы говорил, как себя вёл? Ведь всё это время он лихорадочно и неуклюже выдумывал темы для односторонних разговоров, обращался с Кагеямой неловко, неумело, так как за всю жизнь контактировал с детьми только в своём садике да школе. Какие именно действия превратились в ключик от сердца Шигео, отчего он вдруг доверился ему настолько, что решил при нём заговорить… и назвал его дом своим? Шигео остановился, напрягся. Он замолк, больше ничего не произносил и опустил руку, которой держался за дверной косяк. И весь почему-то сжался. В доме стало холоднее, свет как будто стал меркнуть. Рейген ощутил опасную перемену настроения. — Эй, эй, Шигео, что такое? — зачастил он, опускаясь около него на одно колено. — Что случилось? Ты расстроился? — Я… — тем же призрачным шёпотом выдавил Шигео, — я… пытался… я пытался… Он посмотрел на свои ладони, покрытые тонкими царапинами и бурыми цепочками корочек, и вдруг его лицо исказилось, дрогнуло… и глаза стали корабликами на море солёных слёз… две чёрные бездны полного одиночества смотрели на мир и пытались вобрать в себя свет, но лишь гасили его… Свет лампочек замерцал. Стало ещё холоднее. «Он не просто телекинетик, — неуместно подумал Аратака. — Он умеет контролировать всё». Надо было что-то делать. — Скажи мне, что ты пытался? Что тебя расстроило? — Разбудить… — Что? — Разбудить их. Пытался. Не смог. Лампочка над ними зазвенела, вспыхнула и разбилась, осколки с ярким звоном срикошетили от стен и едва не попали в Рейгена. — Спокойно, спокойно, Шигео, слушай меня. — Рейген дёрнулся от ледяного воздушного порыва. — Ты не виноват. Ни в чём. Успокойся. Слышишь? Глаза Шигео заволокло белой пеленой. Он не реагировал ни на что, и только пар изо рта доказывал, что он ещё дышит. — Шигео! Обувь у входа, торт на столике кухни, осколки стекла, рассыпанные по полу, диван-раскладушка в спальне — всё взлетело, зависло, и волосы Шигео поднялись, как если бы из-под ног ему дул ветер. Лоб у него был чистый, белый, и это единственное, что почему-то подумал Рейген, прежде чем в мозг снова впился безумный писк, и его сознание выключилось. — Пойдём в зоопарк, — говорит мама. Подо мной вибрирует сиденье. — Посмотрим зверушек, да, Шигео-чи? У игрушечного жирафа есть пятна. У него жёлтая грива. Он был сначала за стеклом, а потом стал моим. — Да, ещё в океанариум сходим, — это голос папы. Его не видно, потому что он за рулём. Играет музыка. Она такая тихая, что я почти сплю. Жирафик блестит глазами. Потом папа почему-то кричит. Я слышу очень громкий сигнал. Такой сильный удар, что я ничего не понимаю. Но меня ничего не бьёт. Мне мягко и светло. Только всё вокруг очень громкое. А потом становится тихо. Свет исчезает. Теперь мне неприятно лежать. Всё колется. И твёрдо. И пахнет чем-то. Вокруг всё блестит, кажется, это стекло. Я зову: — Мама? Я так тихо это сказал, наверно, она не слышит. Я кричу: — Мама?! Она молчит. Я пытаюсь убрать стекло на пути. Больно. У меня не получается использовать теле… теки… Мама молчит. Папа тоже. Я не вижу их лиц. Я убираю стекло. И всякие странные штуки тоже. Руки болят. Кровь? — Мама… папа… Голова такая тяжёлая. Если я опущу её, будет легче? Я хочу, чтобы мама проснулась, когда я проснусь. Рейген смотрел, как Шигео возвращает его вещи на стол. Положил осторожно планер, настольный календарик, стаканчик с ручками, бутылку воды, компьютер и словарь по английскому. А потом сунул в стаканчик карандаш и ластик. — Спасибо, — сказал Аратака с вымученной улыбкой. После того инцидента им вызвала помощь Миязаки-сан. Она едва вышла из здания, как услышала шум; когда тут же вернулась, заметила, что дверь не заперта, и увидела Рейгена и Шигео лежащими на полу. Она не сглупила и позвонила прямо в Центр — Рейген говорил ей про напряжение с судом, поэтому она смекнула, что обычную скорую вызывать не стоит. Пока Рейген был без сознания, он увидел сон. Во сне он был на месте Шигео и пережил катастрофу, унёсшую жизни его приёмных родителей. Было в этом сне нечто странное — он был таким насыщенным, таким выпуклым, осязаемым, обоняемым, чётким и слышным, что казался реальностью. Когда он проснулся, у него на языке секунду оставался запах гари, а руки ныли от боли. Ему сказали, что Шигео спит в соседней палате. С инцидента на тот момент прошло всего шесть часов. А теперь — Рейген задумчиво посмотрел на буквы в книге, впрочем, ничего не разбирая — теперь прошло три дня, два из которых они уже прожили в его квартире. Аратака не хотел признаваться, но эти дни дались ему тяжело. Он боялся сделать что-то не так: шагнуть не туда, сказать не то, дотронуться до игрушек, предложить неправильную еду — вдруг Шигео что-то не понравится. И тогда снова придётся пережить пугающую боль, будто в мозг вонзают иглу, а потом проснуться в палате и чувствовать слабость, полный упадок сил. Он боялся… самого Шигео. Раз за разом вспоминал те белые, абсолютно нечеловеческие глаза. Если бы Шигео не потерял сознание в тот день, он бы разрушил весь многоэтажный дом. Когда Рейген возвращался домой, ему глаза мозолили трещины на стенах. Такие трещины, будто стены пытались вырвать с корнем. Или разломать, как тонкую плитку шоколада. — Вы взволнованы. Это были первые слова, которыми встретил его после рукопожатия врач-иранец. Рейген тщательно подобрал слова на английском: — Немного. Я хотел посоветоваться с вами. Врач указал на дверь своего кабинета. — Давайте зайдём. Спустя минуту они сидели с горячим чаем, который врач заварил, чтобы Рейген немного успокоился. — Я переехал в новый кабинет, — сказал Аратака. — Вы знаете, многое произошло за неделю. Я даже не знаю, хочу ли быть в этом новом кабинете. Нет, если честно, вообще не хочу. И следить за Кагеямой Шигео тоже. — Почему? — Врач был удивлён. — Это же вы настаивали на том, что ему нужно остаться здесь. Я помню вашу жаркую речь. — Нет, понимаете, пусть лучше остаётся здесь. Но не со мной. Я ему не подхожу. — Правда? — Он отпил чаю. Рейген тоже. Но чай совсем не помог ему успокоиться. — Да. Я не… я не могу. Я не справился с ним. Я подверг его опасности, когда взял к себе домой в первый раз. И теперь… — Вы его боитесь, — продолжил врач. Его проницательные чёрные глаза смотрели прямо в глаза Аратаке, как будто видели там что-то. — Вы испугались его срыва. И теперь боитесь повторения. — Да, — выдохнул Рейген, ведь скрывать не было смысла, — и что с этим делать? Я юридически взял его под свою ответственность. Я обязан за ним смотреть. Но я так… так боюсь… сделать что-то не так. Понимаете? Он безуспешно пытался согреть руки о тёплую керамику, как будто на него снова дохнуло северным холодом, совсем как в тот раз. — Это нормально, — сказал было врач, но Рейген его перебил: — Не надо ваших психологических трюков, чтобы я почувствовал, будто бояться отлично и вообще всё хорошо. Ничего хорошего нет. Мне надо, чтобы вы прямо сказали: ищут ли специалиста для Кагеямы? Сколько мне ждать? Как долго? Врач отвёл взгляд. — Я не спрашивал… Может быть, ищут, может быть — нет. — Что? — Рейген не поверил тому, что услышал. — Может быть, нет? — Послушайте, это очень сложно, найти такого узкого специалиста… — Какого специалиста? Специалиста по аутизму? Да хотите, я сам вам его найду? Что в этом сложного?! — Он зло отложил чай и встал. — Послушайте… — Нет, это вы послушайте. Я — простой работник отдела по международным контактам. Я должен был сидеть в своём кабинете и подписывать бумаги, я должен был получать столько денег, на сколько я имею способностей, а не следить за чертовски сильным сверхребёнком с аутизмом! Вы представляете мой ужас?! Вы представляете, как мне тяжело?! Вы можете хотя бы подумать о чём-то, кроме денег или того, как этот Кагеяма важен для науки?! — Мистер Ре… — Нет, вы будете меня слушать. Мы пережили адскую неделю, собачась с судом, и за эту грёбаную неделю можно было найти хоть кого-то, если бы это было вам интересно. Я не могу следить за этим ребёнком. У меня нет ни знаний, ни способностей. Если он вам ценен, хоть и во благо науки, постарайтесь побыстрее найти ему няньку, и пусть это буду не я. Так и передайте. До свидания, — он распахнул дверь и вдруг столкнулся с кем-то. Когда он опустил глаза, он увидел Шигео. — Я же сказал тебе сидеть в игровой. Тот не смотрел на него. Глаза его нервно блуждали вокруг Рейгена, будто того не существовало. Совсем как в первую их встречу. — Пошли домой, — бросил Аратака и не оборачиваясь пошёл по белому коридору. К лестницам. Лифтом он больше не пользовался. Шигео не разговаривал. Весь путь от Центра до дома он молчал, и это было привычно, но то же было и в квартире: он раз за разом строил башню из кубиков и не произносил ни слова, будто бы отрешился от мира. Он перестал использовать телекинез — подолгу вертел кубики в руках, потряхивал их, мягко стучал ими друг о друга и ставил один на другой. Молча и не отворачивая от них глаз. Рейген то и дело поглядывал на него из-за планшета. Он читал, что такое поведение — норма, но не мог не вспоминать прошедшие два дня. Тогда Кагеяма всячески старался устроиться ближе к нему, хоть и держал дистанцию, чтобы случайно не коснуться; он шептал при нём стихи, называл предметы, описывал игрушки. Теперь он играл в самом дальнем углу комнаты. И молчал. Рейген пытался укротить свой стыд. Он сорвался на врача, который пытался помочь, да ещё и Шигео всё услышал. Рейген говорил своей совести: вряд ли он что-нибудь понял, да и не мог же он обидеться? А потом совесть шептала ему: как будто этот ребёнок — не человек, как будто у него не может быть чувств… «Во всяком случае, — думал Аратака, — теперь понятно, что ему лучше будет без меня». Ближе к ночи Шигео уснул — на своём мягком ковре, построив вокруг себя крепость из кубиков. Рейген заснул на сложенном диване, не застелив его, и даже без подушки. На следующий день утром зазвонил мобильник. Рейген с кряхтением выпрямил шею — стреляло ужасной болью. Он посмотрел на время: шесть утра, — а потом на звонившего. Это была Миязаки. — Да? — сказал он как можно более бодрым голосом, но получилось хрипло. Он откашлялся. — Привет, Аратака, ты спишь, что ли? Просыпайся, я скоро буду. — Мне на работу надо… — Сегодня воскресенье! Какая работа? — А, ну да. — Рейген немного помолчал, оглядывая комнату. Крепость из кубиков осталась на месте, Шигео за ней, спящий, тоже. — Во сколько придёте? — Я уже у подъезда. Аратака подорвался с места, побежал в прихожую. — Я оставлю дверь открытой, заходите, я буду в ванной. — И, услышав «хорошо», сбросил звонок. Он ушёл в ванную, рассмотрел себя в зеркало: небритый, волосы торчат, глаза красные и пухлые от недосыпа. Ему потребовалось полчаса, чтобы помыться, освежиться в душе, выбрить щетину, сделать вид, что он всем доволен, и наконец выйти к миру. На кухне его уже ждала Миязаки-сан. — Тс-с, — шепнула она, чтобы он вёл себя тише. А потом указала в стену жилой комнаты. — Спит. Рейген кивнул. Хозяйка квартиры уже заварила чай из пакетика, успела разлить в две чашки и выпить половину своей. — Почему он забаррикадировался? — тихо спросила она. Рейген склонил голову в вопросе «в смысле?». — Зачем сделал стену из кубиков? — Не знаю, — соврал Аратака. — Может, был не в настроении. — Не ври мне, — сурово сказала женщина. Она вдруг стала как будто бы больше, её глаза мгновенно напомнили Рейгену потяжелевший взгляд начальника Кавахисы, и он нехотя подумал, что сумел очень быстро довести двух самых добрых знакомых до злости. — Я… я не знаю, как это вышло. — Дальше, — подтолкнула его Миязаки. — Помните, вы нашли нас без сознания? — Она кивнула. — Я… если честно… слегка перетрусил и… — Рейген замолк. — Ну? — Я сорвался на враче из Центра, сказал, что не хочу больше наблюдать за Шигео, а Шигео был за дверью… — он потёр лоб, не желая смотреть Миязаки-сан в глаза. — Ясно, — вздохнула она и отвернулась к окну. Тогда Аратака осмелился взглянуть на неё: он увидел усталый профиль, глаза, ищущие за стеклом ответы на какие-то вопросы. Он предположил, что она пытается понять, почему её подопечный такой идиот. — Твоё счастье, что я пришла. — Да? — Да. Я принесла билеты в парк для вас двоих, иди и помирись с ним. — Но… — Не надо всяких но, — сказала она совершенно без смеха, без улыбки. Она смотрела на него так, как он того заслуживал. С укором. С разочарованием. — Спасибо, — ответил он и увидел протянутые пёстрые билеты. — Мне надо на работу — я не смогла бы выбраться до самой ночи, поэтому так рано пришла. Давай, делай что должен. Я приду завтра и проверю. — Она встала и пошла в прихожую. Он поплёлся за ней. — Спасибо, — сказал он ещё раз, не имея понятия, за что благодарит. — Ты помнишь, что я тебе сказала? Тогда, перед уходом? Рейген поймал её серьёзный взгляд и спросил: — Что? — Я сказала, что он очень хрупкий. И теперь добавлю, что он доверился именно тебе. А ты его предал. Она говорила без злости и обиды, говорила ровно то, что видела, и это ранило Аратаку куда-то в область сердца — как будто в лёгкое, из-за чего ему стало трудно дышать. Он стоял оглушённый, пока не понял, что Миязаки уже ушла. В руках повлажнели билеты, и он поспешил оставить их на столе, а сам пошёл в комнату. Рейген осторожно, не зная, как подступиться, подполз к Шигео на коленях. Мальчик спал, свернувшись калачиком, прямо у батареи, где было тепло. Рейген остановил взгляд на его руках. Царапины… тот сон тут же всплыл в сознании. Призрачная боль в руках — тоже. Не заглянул ли он случайно в воспоминания самого Шигео? Его слова — «пытался разбудить»; царапины на руках; этот странный сон, который ощущался совсем как реальность… Способности Кагеямы простирались, возможно, дальше, чем Рейген думал изначально, но это пугало не так сильно, как то, что Рейген сам натворил. Этого мальчика со всех сторон окружает одиночество, он потерял единственных людей, которых очень хотел спасти, и у него не было никакого лучика света в тёмном и непонятном мире, в котором он оказался один, один, один. Потом явился Аратака — успокоил, заговорил с ним по-человечески, заметил его особенность, встал на защиту… и струсил. Испугался. Отказался. Чужую боль Рейген вдруг почувствовал как свою, она пронзила его холодным стеклянным осколком, а потом он заметил, что Шигео уже не спит и смотрит на него, даже, может быть, передаёт эту боль из самой своей души, чтобы поменяться с Рейгеном местами и на этот раз самому достучаться до его рассудка; и эта боль вытекла из Рейгена слезами: капнула одна, другая, третья, и вот он уже давится ими, пытаясь прошептать «прости». Он почувствовал на своих закрытых глазах холодную ладошку — та стёрла слёзы, как будто пыталась эту боль убрать. Шигео молчал, и Аратака знал, что в этом молчании виноват именно он. Он открыл глаза, когда боль стала чуть тише, и Шигео сел, стал невесомо убирать кубики между ними, разбирать свою стену, а когда поднял последний кубик, дал его Рейгену. — Спасибо, — сказал тот носом, а потом шмыгнул и улыбнулся. — Пойдёшь со мной в парк?