little dusty hearts.

Фир странно нравится угловатое, белое лицо фрау Гроссман. Ну, так её называют в Дерри. Так о ней говорят на улицах, так её окликают слуги и восхищённо смотрят на худые фарфоровые руки. Наверное потому, что редко кто действительно знатный приезжает в провинцию Ирландии из таких далеких земель, как Эрфурт. Страх даже усмехается, смотря на то, как люди всерьёз удивляются её высокому росту, холодным серым глазам и прямым, но чуть вьющимся от ветра волосам блеклого пшеничного цвета. Она хорошо следует его советам: великолепно (но не слишком) держится при разговоре с достопочтенными лицами, идеально танцует тухенды и "Стены Лимерика" на праздниках, разговаривает с прислугой, одевается по нынешней моде. С последним, кстати, было немало проблем. Начать одеваться во что-то, что не ставит перед собой цели замаскироваться в тумане леса было сложным даже для такой женщины, как фрау Гроссман. Фир крутится вокруг неё, парит в воздухе, хихикает, (как) умалишённый. Ему нравится, когда его союзница перестает надевать это чёрное платье с воротником в горло, закрывающее её, словно молодую вдову, с головы до ног, и он урчит гораздо довольней, когда на ней - простая блузка с пышными рукавами, на её шее - черная лента, заменяющая галстук, а юбка значительно короче той, что она носит обычно. Но не слишком. Разумеется, она не выше колена, потому что танцевать Хорнпайп в чем-то более практичном будут только через сто лет. Фир странно нравятся тонкие, чернеющие к кончикам пальцы Шэд, которыми она перебирает белые локоны, которыми скользит по клавишам рояля и которыми нещадно душит непослушных детей, вжав их в сосны и протыкая насквозь своими ветвями. Он даже пытается укусить её за руку, когда она, словно питомцу, даёт ему что-то с ладони. -Ты такое животное, - безразлично выдает она, вытирая белым платком поцарапанный палец. Больше потому, что так требует этикет - её раны заживают за секунды. -Ну что ты, дорогуша, - хихикает он, прикрыв окровавленный рот рукой в белой перчатке и смотря на фрау поразительно голодным взглядом. -Я несъедобна. - устало повторяет она, когда он закатывает янтарные глаза и раскрывает зубастую пасть рядом с её шеей. - Моя кровь ядовита. -Ну да, ну да. Ты же мо-о-о-онстр, - хохочет Фир, взмывая выше под потолок. Как умалишённый. Страху странно нравятся её пустые кукольные глаза. "Зачем тебе лицо, если оно и так ничего не выражает? Убивала бы всех их без лица". "Гораздо ужаснее видеть человека перед собой и понимать, что он стал монстром". Страху странно нравятся её пушистые жесткие волосы, в которые он иногда запускает когтистую ладонь и не дыша перебирает, пока Гроссман терпеливо застывает и медленно леденеет, потому что никому она не даёт себя трогать. Никому, кроме... Фанверсия, как он себя иногда называет - странный наглый тип с темными, словно мокрыми от дождя, рыжими кудрями. Фанверсия - уроженец Лондондерри, прекрасно отбивает степ, носит, откровенно говоря, какие-то тряпки (по-другому их фрау назвать не может, они настолько заношены, что даже ее собственные черные строгие платья кажутся шиком рядом с этими рюшчатыми кусками некогда цветастой материи) и озорно хохочет, утаскивая людей под плохо склеенные плиты города. Фанверсия тащится от убийственного холода Гроссман, как в её изящной внешности, так и в её сокрушительных атаках ветвями-щупальцами. -Ты хотя бы целовалась когда-то? - кривится он, когда она листает французские стихи, с интересом всматриваясь в сочетания человеческих слов. - Всё книжки свои читаешь. На меня посмотри! -Нет, - коротко отвечает она и углубляется в чтение. Скучная она. Как дохлая рыба. Это на людях она такая чудесная леди, а так - кукла скучная. Любой другой плюнул бы на неё уже и ушёл. Но когда одно чудовище - пылкое, озорное, безумное, с избытком эмоций и садистской любовью к чужому страху встречает другое - холодное, изящное, одинокое и по-аристократичному строгое; когда два разных полюса магнита сталкиваются, то они друг друга не отпускают. Ей, кажется, просто нравится этот тип. Он скрасил её унылое существование и многому научил, когда речь шла о людях. Страх же думал, что нашел в ней выгоду и обеспечил себе вечность в этом мире, потому что Гроссман из игры не выйдет. Она сама этого хотела. Забавно, но сейчас оказалось, что у него просто давно не было женщин. Что ему нравятся её холодные ладони, изредка перебирающие его рыжие волосы или скользящие по заляпанной кровью щеке, ему просто нравится её кукольные глаза, в которых нет ничего, кроме бесконечной скуки. Что ему впервые за столько лет так сильно захотелось, чтобы живая душа разделила с ним его безумие. -Аж плакать хочется, - внезапно выдаёт он, состроив соответствующую гримасу. Гроссман отрывается от книг и смотрит вверх - Фир сидит на потолке. -Что там у тебя? -Драма, - он тут же хохочет и сползает вниз, выворачивая шею и перебирая по-паучьи конечностями, - Драма такая! В театре только бывает. -Это больше похоже на твой любимый полудохлый цирк. - бесцветно отвечает фрау и снова опускает взгляд. Фир нравятся её оголенные плечи - сверху хорошо видно. Кожа будто бумажная, с проступающими чернеющими венами, но на ощупь - ледяной мрамор. Она выглядит статуей, но её мышцы в любой момент готовы напрячься, натянуться, как струны, затрепетать, как ветви при порыве урагана, и тогда она змеёй метнется на добычу. И она не стерпит, если подойти слишком близко. Но Страху страх неведом. -Я не участвую в твоей постановке. - холодно замечает она, когда монстр урчит над ухом и осторожно-осторожно перебирает её распущенные волосы, скользя когтями по холодным плечам и оставляя сереющие от нечеловеческой крови царапины. -Ты скучная ужасно. Гроссман молчит, потому что согласна. Да она молчит даже, когда Страх притягивает её к себе и держит её лицо в ладонях, самозабвенно целуя в чёрные губы. Ей, похоже, вообще плевать. Это даже хуже, чем если бы она просто не подпускала его к себе, как делает это со всеми. Сейчас ей настолько наплевать, что она даже не считается с его действиями. Будто ничего и не происходит. А может, она просто целоваться не умеет. Фанверсия не любит её читать - это было бы очень грубо. Он даже до сих пор не знает, чего она боится, хотя это первое, что он узнает о тех, с кем знакомится. -Ну что ж ты как рыба дохлая, - раздраженно шипит Фир, отрываясь от неё и скаля острые пираньи зубы. - Неужели так сложно подыграть? -Актриса из меня никудышная. Ты сам знаешь. -Ну конечно. Поэтому они тебе и поверили, что ты всегда тут жила и что никакой ты не монстр из леса, а обычная такая немецкая аристократка. -Тебе что нужно? - устало спрашивает она, развалившись в кресле. Это неудобно - на коленках уселся ирландец, который сейчас до смешного раздражен. - Я, к твоему сожалению, не привыкла каждый раз утолять мимолетные желания. Я вообще-то... -Существо с высо-о-окими принципами, - вторит Фанверсия. Правильно делает. Фрау не любит и не умеет объяснять. И вообще говорить. Жизнь в глухом лесу научила её этому. Они молчат, пока Гроссман, опустив книгу, смотрит куда-то в пустоту, а Фир, нахмурившись, стучит пальцами по деревянным подлокотникам. -Такую тоску навеваешь, что я аж втрескался. Она устало поднимает взгляд, смотря на существо, называющее себя сотней имён, называющее себя Страхом. Он сидит и рассеянно смотрит куда-то на её шею. -Артист ты. Не верит, конечно. Никогда в жизни не поверит. Даже ему, умеющему внушать что угодно. Фир странно нравится фрау Гроссман, которая не умеет любить.

+++