little dusty hearts.

Кэрри хватается за голову и сползает по стене. Границы стёрлись — а бы ли в них смысл? Вряд ли. Реальность и болезнь слились воедино, и они всегда кошмарны. Кэрри привыкла. Склянки летят со стола — там довольно долго выводимые препараты, но как-то плевать. Вроде бы остались записи и формулы. А, не остались. Ну, значит, придётся по новой. И все из-за этого психического расстройства! У нее — кошмары наяву. По лаборатории носятся уродливые существа, посиневшие окровавленные головы валяются по углам, хлопая белыми глазами и напевая песни нестройными фальшивящими голосами. С потолка свисают ошмётки чего-то живого, разросшегося, как сорняк, обвившего мышечными лианами стены, рабочий стол и лампы, под ногами хлюпает ярко-красная жижа. Десятки глазных яблок, смотрящих из трещин в стенах, свисающих так же на мясе с потолка, набухающих в лужах крови, глупо переводят взгляд туда-сюда подсыхающими зрачками, то вон на склянки, то вон на лампы, то прямо на саму Кэрри. Она стонет, поднимаясь с пола, и замечает, что осколки поранили руку, а пальцы обожгло раствором. И где были ее перчатки? А, вон, на потолке у тварей. Гениальный физик, химик, врач и астролог — не лучшее сочетание с прогрессирующей шизофренией. Вселенная, должно быть, имеет весьма хреновое чувство юмора, если всерьёз решила, что можно так комбинировать свойства в человеке. Но ничего не попишешь. Блум не ненавидела жизнь, не ненавидела мир — ей, к слову, повезло чуть больше, чем тем, кто проводил время в белой комнате — болезнь не давала знать о себе в неподходящие моменты, с университетом проблем не было, врачи не пророчили страшной судьбы, в общем, с тараканами в голове можно было ужиться. У нее есть относительно обожаемое дело и цели в жизни. Но когда начинаются приступы… О, будто это — плата за все то счастье, которое ей досталось. Она видит кошмары. Она просыпается, но ничего не исчезает — стены все так же кишат червями и руками, голоса все так же визжат и плачут, небо рябит, а лица родных на фотографиях превращаются в чёрно-белое месиво. И все плывёт. Собственное отражение в зеркале размыто настолько, что его почти нет. Лишь после приёма препаратов сначала прорисовываются голубеющие кисти рук со страшными ранами (которых, конечно же, нет), переломанное лицо с разрезанным ртом и глазами в форме крестов, а потом, кажется, все перетекает в более-менее нормальную форму. Но от этого не лучше. Кэрри перебинтовывает руку, предварительно приложив к ней смоченный в перекиси тампон, и, принюхавшись, идет к раковине — промывать рану от вещества. Собственно, это тот максимум проблем, который можно получить от подобных приступов. Или нет? На худшее не хочется надеяться. Мерзкие тощие черти носятся под ногами, пока учёная моет руки с мылом, и глаза в трещине стены, что прямо напротив раковины, уныло смотрят на разбухающие на костяшках пальцев волдыри. Хочется брызнуть на них водой. То ли чтобы перестали пялиться, то ли чтобы не сохли так омерзительно. В принципе, жаловаться почти не на что. Головную боль можно потерпеть, она длится всего два-три дня. Агрессии особой нет. Паники тоже. Руки резать Кэрри перестала ещё в шестнадцать — с ее нынешним делом ран и ожогов хватает по горло. Особо не заметно, что она со стадией, впечатление о себе девушка всегда создаёт хорошее. Лишь бы ничего не испортить. Лишь бы ее проект не забраковали. Лишь бы ее приняли на работу. Она шла к этому всю жизнь, и не позволит надписи в медкарте все сгубить. Кэрри Блум устало убирает швабру, которой вытерла пол, проветривает помещение и смотрит на часы. Минута до будильника.

+++

Сил больше нет. Эфемерное пространство, которому нет конца и края, наполнено странным светом и невесомостью, редкими кусками камней, островами с зеленью и останками древних храмов. Нет больше сил пытаться найти отсюда выход. Вернее так: силы закончились ещё десять лет спустя от начала. А лет прошло несколько сотен. Душа Юминг под стать имени — ярко-зелёная, переливающаяся изумрудными бликами, трепетала в груди ещё тогда, когда она, живая, кидалась на врагов во время схваток. Душа Юминг — всё, что вообще осталось. Жаль только, что сил больше нет. Нет былого огня, былой силы и отчаянного желания жить. Сейчас её душа — блеклый невзрачный камушек в её худых слабых ладонях, испещренных так и не зажившими за столько лет ранами. Волосы не отрасли. Вообще. Она же мертва. Так и остались уродливо-искромсанными, какими их ей подарило её последнее сражение. Глаза, теперь высохшие, покрытые мутной пеленой, утратили тот яркий живой оттенок и теперь совершенно не похожи на её имя. Может, способ и есть, но Юминг его не искала. Её сердце быстро устало от боли и жажды мести, которой было переполнено поначалу. Царство мёртвых как-то все стёрло. Убаюкало, успокоило — спи крепко, Яркий Нефрит. Спи и никогда больше не просыпайся. Она бы спала и дальше.

+++

Как ни странно, но Майсара чувствует себя здесь прекрасно. Вокруг — льды, припорошённые снегом сосны, бурлящие горные речушки. Все, как описывали странники с севера. И холодно. Безумно холодно. Майсара, как уроженка далекого Ирана, это быстро замечает, однако, воодушевившись, идет по снегу, пока сзади поспевают четверо стражников. Она останавливается у утёса, смотря на панораму зимнего леса. -Это же оно, да? — недоверчиво и в то же время восхищенно спрашивает она у доверенного её отца, который стоит рядом, нахохлившись от мороза: облачка пара окружают его странно взволнованное лицо. -Да. Это Северные Леса. — коротко бросает он. Явно не по правилам этикета, тем более с вышестоящими лицами, но сейчас слишком холодно, чтобы открывать рот на секунду дольше. Утёс опасно осыпается снегом, и девушка чуть отходит от края. Она провела детство в стране горячих песков, колючих сухих пальм, дворцов, вечно бегающих туда-сюда слуг, заговорщического шепота и свиста сабли палача. Отец совершенно не интересовался ничем, кроме торговли, денно и нощно занимаясь своими купеческими делами, и дворец кишел, мягко говоря, гнилью. Будто одна маленькая девочка видела всю эту чертовщину и неразбериху. Снег под ногами скрипит, и Майсара-Вэй абсолютно счастлива. Доверенный по имени Мирза, приставленный к ней, оказался на удивление быстро соображающим, и пока купец медленно помогал вышестоящим лицам поднимать экономику страны, маленькая Май и её слуга справлялись со всеми дворцовыми интрижками. Так бы продолжалось и вечно. Но Майсаре уже семнадцать, дело папиной жизни передано её кузену, наследство распределено, а отец отдыхает в домике близ моря. Ей тоже пора передохнуть, а потом она решит, что будет делать дальше. И вот, она в Северных Лесах. Веками позже эти края будут называть Восточно-Европейской равниной, но это неважно. Или… Девушка оборачивается, услышав эхо голоса. Кто-то что-то сказал. Вроде бы. Стражники устало молчат, задумчиво глядя в землю из-под меховых воротников. Они явно не слышали. -Кто-то звал. — негромко говорит Майсара. Более того — зовёт. Голос — сначала в глубине головы, а потом — где-то в лесу. -Ваше… Вы куда?! — удивляется Мирза, когда его воспитанница перепрыгивает через поваленное дерево и мчится в лес. -Там зовут! — выкрикивает девчушка. Она бежит — сама не знает, куда. Ветви с длинными колючими листьями — ничем не отличается этот Север от Юга! — чуть ли не хлещут ей лицо, под ногами — странные камушки, похожие на семена, снег по лодыжки, а небо синее-синее и высокое. -Там… Она резко тормозит перед оврагом, в котором что-то чернеется. Поначалу Майсара-Вэй пугается — не дикий ли зверь? Но чернота колышется, слабо приподнимается и дрожит, и девушка видит человеческую фигуру, укрытую волчьей шкурой. -Я… приш… — бормотание достигает слуха Майсары. Она вглядывается. Настоящая… -Это же северянка, — ошеломленно шепчет она подбегающим стражникам и Мирзе. — Смотри, какая она… -У них у всех белая кожа, Май, — отвечает Мирза. — Я как-то был в французских землях — там все белокожие и высокие. Смотри, какие у неё волосы, словно золото… Точно северянка. -Она же замерзает! — внезапно вскрикивает иранка и кидается к незнакомке. Та продолжает дрожать и что-то вторить. -Я… из буд… — слова её невнятны. Она говорит на другом, странном и ровном языке — он даже не похож ни на один из древних. -Майсара, — тычет себя в грудь южанка, видя, как девушка из леса поднимает на нее мутный взгляд. Она вряд ли поняла сейчас. Придется представиться потом, думает Вэй… И тут же ошеломленно застывает — ее глаза такие… непривычно голубые. Словно лед. Словно снег Северных Лесов. -Сона, — хрипло отвечает девушка, показывая на себя. -Ее зовут Сона. Это какое-то имя? — оборачивается она к Мирзе, пока стражники вытаскивают из узлов теплые одежды и укутывают незнакомку. -Я не слышал подобного. Севернее французских земель такие имена упоминались, но носителей я не видел. Возможно, она из варягов… -Ты что? Это же так далеко. -Да, ты права. Девушка сопит, пока её подхватывают на руки и несут к повозке. -Сона, Сона… Откуда же ты? — бормочет Майсара-Вэй, направляясь следом. Сона сидит на санях (это слово пришлось выучить у границ, где они слезали с лошадей и запрягали других, более выносливых коней в то, что в качестве транспорта используют в Северных Землях) и держит в руках непонятные длинные предметы — железные и плоские, с выемками и отверстиями, а в её одеждах — блестящих, хоть и не покрытых золотом — что-то звенит. Странно, что она здесь совсем одна и в такой незнакомой одежде — гладкой, облегающей, непривычно простой, но не бедной… Вэй пытается разглядеть то, во что одета девушка: странные узкие штаны из плотной синей материи, стершейся на коленях, рубашка, правда, какая-то маленькая, с чрезмерно короткими рукавами и без привычного узорчатого воротника. Она проводит рукой по ткани и удивляется еще больше: она тонкая и эластичная. Не шёлк. Какая-то другая. На ощупь, на цвет, на запах. «Футболке удивилась?» — мимолетно проносится в голове, и Майсара снова вздрагивает. Это не её голос. Это голос девушки? -Футболке? — Вэй, как идиотка, выдавливает незнакомое слово, осторожно, но демонстративно беря Сону за край рубашки, и смотрит на северянку. Та уже более-менее отогрелась, и тоже внимательно смотрит на иранскую путешественницу, схватившуюся за кусочек ткани, выглянувшей из-под слоя одежд. -Что? — переспрашивает Сона. Наверное, думает, что Вэй понимает её язык. Хотя и давно перестала надеяться на подобное. Иранка, кажется, тоже видит огонек надежды в глазах Соны. Но нет. Она её не понимает. Она услышала слово «футболке», такое странное и неизвестное, но немного похожее на что-то с фарси. Если уж налаживать контакт, то, может, сначала выучиться элементарным словам из языков друг друга? Вэй думает с секунду. А потом выдыхает и говорит, указывая пальцем на северянку: -Сона? В её голосе — просьба уточнить. Она переспрашивает. Слов сейчас так мало, чтобы узнать, кто же эта загадочная девушка в загадочной одежде, но человечество всегда может рассчитывать на язык тона. На то, как говорит взгляд, что чертят жесты в воздухе. Всё с начала, когда слов не было. И иранка сейчас заново утверждает цивилизацию, заново создает то, что названо общением. -Сона, — кивает северянка, всё ещё не понимая ход мысли оппонентки. Но у последней он есть. Она показывает пальцем на себя. Голубоглазая почему-то знает, что девушка с востока указывает не на одежду, не на массивные украшения, а именно на свою личность. -Майсара-Вэй, — четко произносит иранка. Так, чтобы девушка поняла, что она — Сона, а перед ней — Майсара-Вэй. Что сейчас мы называем предметы. Учись, варяжская девушка. Ты будешь называть предметы нашими словами. Какое-то тепло разливается по телу от мысли об этом. Нет, вовсе не злорадство превосходства одного народа над другим. Ведь теперь, когда северянка не знает ни одного слова, можно заново вспомнить, что такое небо, лес, холод и тепло, звёзды и ветер, сердце и руки. Даже если для нее это будет просто набор необходимых звуков. Слов так мало, чтобы люди становились близкими душой. -Майсара-Вэй, — вторит голубоглазая. Иранка терпеливо кивает, переводит взгляд и указательный палец на доверенного, который стоит рядом. Полубоком, к сожалению, не видно, но Вэй подозревает, что он взволнован. -Мирза. Мужчина, поняв, что от него нужно, кивает и смотрит на Сону. -Мирза, — повторяет Сона и кивает в ответ. А теперь самое главное. Кареглазая осторожно берётся за торчащий кусочек ткани, из которой сшита одежда незнакомки. Теперь должно сработать. -Футболке.? — рвано выдыхает Майсара. В её голосе — утверждение и вопрос одновременно. Она слышала это слово, когда касалась ткани раньше. Теперь ей надо просто убедиться, что когда она будет её касаться, это слово прозвучит ещё и ещё раз. Майсара-Вэй ждёт. Мирза ждёт. Ждут стражники. Только одному из всех них нужно знать, является ли истиной то, что показалось галлюцинацией. -Футболке, — медленно кивает Сона, смотря Вэй в глаза. — Футболка, футболке. Иранка выдыхает. Контакт налажен.

***

Хорошо, когда все по расписанию. Темнота накрыла городок Калифорнии, и лишь редкие не перегоревшие уличные фонари освещают шоссе. В домах уже не горит свет — все спят. Любой местный скажет, что с наступлением ночи искать тут дорогу бесполезно. Табличек нет. Имен нет. Можно спросить только у горожан, которые спят, как убитые в эти часы. Лучше остановиться в мотеле и дождаться утра. Там недорого. Все всё понимают. Маршрут проложить невозможно, если не знаешь местность. Не то, чтобы город можно исходить вдоль и поперек, не то, чтобы все знают друг друга. Поэтому Салливану сложно понять, почему он так уверенно идет вдоль шоссе, не попадая под свет фонарей. Он никогда не попадался, но лучше не злить Фортуну. Подобно тому больному ублюдку, спасшему ему жизнь в далеком детстве и, как оказалось позже, убившему около девяноста женщин. На суде он не особо раскаивался, и зимой восемьдесят девятого его усадили на стул. Не то, чтобы Салливан близко знал того, кто вытащил его, трехлетнего, из пруда, но аура этого оставившего в истории след человека заразила и его. Спустя годы мужчина, наконец, понял смысл слов, которые услышал по кабельному незадолго до упомянутой казни. «Мы — ваши сыновья». Холод металла блестит от света фонаря, и Фиш, задумавшись, бросает взгляд на нож, который держит в руке. Салли никогда не контролировал это, ровно с того момента, когда все началось год назад. С того момента, когда он вернулся домой и изрубил в куски свою горячо любимую молоденькую жену. Он не в курсе, но полвека спустя она очнется от сна, пролетая над крышами другого города и ища робота-убийцу в компании странных мутантов. Салливан всегда знает путь, но не знает, почему. Какое-то врожденное чутье. Интуитивно чувствует, где находится его жертва, и никогда не ошибается. Поэтому сейчас он идет уверенно и даже гордо. Возможно, сегодня будет бонус в виде упомянутой девушки. Возможно, они даже успели потрахаться, как того желал клиент. «Мы — ваши мужья.» Он не удивляется, когда видит дом со слабо горящим там светом — смотрят телевизор. Подойдя поближе и встав под окнами, даже слышит прерывистое дыхание и тихие стоны. Ну ладно уж, усмехается Салливан, полминуты подождать можно, усмехается Салливан. Его работа проста — зайти с черного хода. Никто особо их не закрывает. Никто не верит в маньяка. А зря. Его лицо остается безразличным, его глаза все еще яростные и голодные, когда девушка, обернувшаяся первой, вскрикивает, видя в коридоре высокую фигуру в темно-синей спецовке. Дальше как во сне. Цветы в вазе (хер бы с ними, честно) слетают со столика, телевизор падает, продолжая шипеть какую-то мелодию из какого-то фильма, пока Салли, одной рукой откинув в стену мертвую девушку, приближается к тому, чье лицо больше не покажется в его уютном магазинчике цветов. «Мы повсюду.» Руки, в царапинах от щипцов и кусачек, исколотые шипами цветов, уже не согревает кровь, заливающая пол и черные ботинки. На часах без пяти полночь, и маньяк строит планы на следующую неделю, чтобы с утра переставить в магазине горшки с цветами. А на этой неделе были те, кто купил алые розы. На этой неделе умерли те, кто не был осторожен. «И завтра умрет больше ваших детей.» Фанверсия хлопает в ладоши, и игра с кучей персонажей, разбросанных в истории, разбросанных по разным уголкам света, не имеющих ни малейшего представления друг о друге, начинается.