Бесконечно не те обстоятельства

      Сакура заполняла больничную карту, когда часы пробили десять утра: в это время она обещала Тен Тен сходить вместе за новыми сюрикенами, но, вместо того, чтобы бежать к подруге, Сакура взяла дополнительную смену в госпитале. Тен Тен она совсем не по-дружески не предупредила, и не потому что хотела ее обидеть. Сакура лишь проверяла себя: насколько хочет быть в кабинете, а после – в операционной, а насколько – в магазине оружия.       Вторую неделю Сакура проверяла теорию потребностей, ту самую, что должна была избавить ее от любви, приносящей лишь вспышки бессильной ярости и слезные причитания. Вспышки ярости ее не оставили, зато ситуация с неразделенными чувствами прояснилась. Сакура неожиданно для себя самой пришла к тому, что Саске, как человек из плоти, крови и еще чего-нибудь, что намешал в колбах Орочимару, может руководствоваться собственными понятиями о том, как действовать, чтобы прийти из точки А в точку Б. Проще говоря, ее бывший сокомандник, одновременно безрассудный и безэмоциональный, может нуждаться в том, что Сакура отвергала, и не принимать то, без чего Сакура не смогла бы жить. И различие это неизбежно: различие мнений, реакций, вкусов, отношений – то, что подсвечивает отдельные качества каждого и делает коммуникацию уникальной.       Взять ее юность: в 12 лет она нравилась и Наруто, и Рок Ли, но если первый напрашивался на физический контакт, за что и отхватывал тумаков, то второму было достаточно одной улыбки. Следовательно, у Наруто есть потребность в объятиях, а у Ли – нет, или же она была, но эволюционировала, например, в те же совместные тренировки. Расклад, что Ли проявляет большее уважение к ее персоне, к ее личному пространству возможен, но маловероятен. Вряд ли он о таком задумывается.       Получается, что у Саске, какие бы чувства он ни испытывал к ней или к Наруто, просто нет потребности в их постоянном присутствии рядом, нет потребности в ежедневной поддержке, дружеском общении со всеми шутками, вмешательством в быт и общими на троих обедами. Отсутствие потребности в ней, в Сакуре, не делает Саске ни извергом, ни бесчувственным чурбаном, это отсутствие вообще ничего не говорит о том спектре эмоций, который Саске переживает по отношению к ней, если и переживает. Его эмоциональные состояния – это его выбор, и вмешательство желательно только в случаях, когда этот выбор угрожает персонификации, личной идентификации и социальной адаптации индивида или, как в случае с Учихой, мировому порядку. В остальном, его выбор необходимо уважать, причем настолько, чтобы не навязывать человеку тот образ жизни, к которому он не подготовлен, да и не стремится. Таким образом, упрашивая Саске остаться с ней в деревне, она не считается с его картиной будущего и заставляет друга испытывать дискомфорт.       Необходимость каждый раз отказываться и, пусть скупо, но все-таки объяснять причину отказа также негативно влияет на его эмоциональный фон. Сколько лет было Саске, когда он вышел за ворота Конохи без приказа на миссию? Тринадцать? Выходит, что в отступниках он числился примерно столько же времени, сколько учился в академии и состоял в команде №7, и та жизнь для него – не менее реальная и важная, чем детство, проведенное с ними. Кроме того, настойчивая просьба взять ее с собой, просьба, прошедшая с ней через года, будто татуировка на теле, – не менее эгоистична, потому что Сакура ни разу всерьез не задумалась, что будет значить для него их совместное путешествие. «Значить» не в исступленно-романтическом смысле, а в практическом: удобно ли ему постоянно находиться рядом с другим человеком, которого он еще и не видел несколько лет, сможет ли он чувствовать себя свободно и делать то же, что и всегда, – останавливаться в привычных местах, есть привычную еду, встречаться с…с разными людьми, которых он может использовать для своих целей и не только. В конце концов, интересно ли ему с ней разговаривать? Они толком и не общались. Никогда.       Конечно, Саске не особо говорливый: он не травит байки, не рассказывает жуткие истории у костра, не смотрит кино, не ходит по магазинам, он, по сути, ничем, кроме миссий, не занимается. Есть одна лазейка – Саске тренируется. Однако эта территория прочно занята Наруто: как потенциального противника Саске ее не рассматривает, а прийти к ней залечить раны ему не позволит гордость, которая, на деле, громкое словцо для прикрытия халатного отношения к своему здоровью.       Сакуре остается научиться уважать чужие потребности или, другими словами, проявить храбрость и стойкость в приобретенных убеждениях и признать, наконец, что потребности в ней Саске не испытывает. К сожалению, ее потребность в Саске данное признание не уменьшает, однако Сакура – личность разносторонняя, и у нее есть и другие желания, помимо недоступного мужчины. Если Сакура абстрагируется от своей гендерной принадлежности и бушующих гормонов, она обнаружит, что, прежде всего, она – медик, и ее первичная, почти физиологическая потребность – спасать чужие жизни. В ее деле работы всегда больше, чем рук, и потому она может приложить максимальную силу и направить ее на улучшение здоровья пациентов и своих позиций в госпитале. Чем Сакура и занялась после войны: она обратилась в профессию, как в религию.       Ее остервенелая работоспособность и природный контроль чакры ускорили карьерный рост, и Сакура даже заказала мебель в новую квартиру, вот только распаковать ее не было времени. Став вторым человеком в больнице, Сакура почувствовала уверенность в собственной значимости, уверенность, которая грозила перейти в самоуверенность и некоторую стервозность, если бы не одно «но»: присутствие Казекаге. Гаара-сан заставлял Сакуру чувствовать себя исполнителем, но никак не начальником.       Он беззастенчиво курил в коридорах, а Шизуне все молча сносила с видом заправской мученицы, так что Сакуре отчаянно хотелось ругаться последними словами и размахивать руками. Останавливало понимание, что если госпиталь провалится под землю, то и карьера Сакуры вместе с ним: ставки по кредиту доверия слишком высоки. Однако Казекаге, черт его дери, вел себя по-скотски. Не далек день, думала Сакура, когда он заявится к ней в операционную с сигаретой во рту. Взять бы и вырвать ее из чужих пальцев, даже не мужских, шершавых, а бледных и нежных, защищенных от внешней среды стеной из песка.       Вырвать бы сигарету у него из рук да потушить ее о его же лоб, прижечь об этот пресловутый знак «любовь». Что ты знаешь о любви, Гаара?       Нет, все-таки отказавшись от личной жизни, Сакура нажила себе новую проблему: неизрасходованная на любовь энергия уходит в агрессию.       Возможно, Казекаге-сама просто не понимает. Возможно, в Суне другие порядки. Возможно, что в свой прошлый визит она не смогла оценить устройство медицинской службы Страны Ветра. «Ага, а сигаретный дым – это профилактика заболеваний желудочно-кишечного тракта», – подумала Сакура и резко прикусила щеку с внутренней стороны. Ей следует пройтись с Ино по магазинам, но прежде – провести с ней спарринг, чтобы накопленный гнев лавиной не сошел на невинного и неведающего.       Сакура шагала в операционную, когда заметила в одном из больничных рукавов Казекаге: тот покачивался на пятках в трех дверях от палаты Темари. Казекаге дымил в окно, которое было открыто наполовину, и потому дым, пронзенный солнечными лучами, рассеивался вокруг.       Сакура поняла, что в их отношениях с Шизуне мужчина все-таки она, и пусть это была гендерная дискриминация, вопрос с обнаглевшим Казекаге пора, наконец, решить вежливо и настойчиво.       – Может, вы не будете курить в больнице? – спросила Сакура и закрыла глаза.       Не зажмурилась, а именно закрыла глаза от стыда перед собой. Спросила-то дерганно, рвано, как девчонка, что не смогла ни себя, ни друзей защитить перед ним, тем Гаарой, тело которого рвал на ошметки однохвостый. А сейчас чего бояться: он на ее территории, у нее в заложниках его родившая сестра, да и монстра из него извлекли. «Нынешний Гаара – котенок», – убедила себя Сакура и открыла глаза.       Котенок все стоял у окна и курил.       «Ублюдок, он, что, даже отвечать не собирается?» – Сакура вмиг почувствовала себя незначительной, будто ее карьерные достижения и не достижения вовсе, рядом с его-то. Нет, ей определенно пора на тренировку, или на источники, или снова признаться в любви Саске, или...что еще поможет ее угомонить?       А, может, стоит признаться в чувствах Казекаге? Тогда он точно ответит, не словами, так телом: изумится, обернется, выронит сигарету на пол, а Сакура окликнет медсестру да заставит удивленного Гаару убирать за собой. Ткнет в окурок, как кота в… – да что это с ней сегодня!       – Я брошу, если... – задыхается всегда спокойный Казекаге.       Вон как хрипит. Зачем дымишь, если дурно твоему женскому телу, Гаара?       «То, что твоя кожа грубее, еще не повод завидовать», – напомнила себе Сакура, но вслух только спросила:       – Если?       – Если ты сходишь со мной в «Ичираку».       Он не обернулся, а вот Сакура – да. Прошла к окну, а Казекаге уже и на улице не было.       «И кого из нас ткнули, как кота...» – начала Сакура, сдвигая раму вниз.       Закрыла окно и остановилась: на подоконнике пепла не было, но в траве лежал дотлевающий окурок.       «Бросит он», – улыбнулась Сакура. Она и не помнила, когда в последний раз была в «Ичираку».