Любовь и Смерть

      Первым, что я увидел, пробудившись — было лицо графа. Я не сразу осознал, что лежу в той же самой постели, где проснулся предыдущим утром. Мягкая перина подо мной избавила меня от болезненных стонов, стоило сделать движение рукой — все тело будто налилось свинцом, мышцы ныли и болели, а голова после долгого сна была отвратительно дурной. Очнувшись, я сперва не мог понять, что произошло, но моему разуму хватило считанных минут, чтобы оценить обстановку и вспомнить события прошлой ночи. Я буквально подскочил на постели, игнорируя плачевное состояние организма и, поймав взгляд Иона, что пристально и молча смотрел на меня, кинулся в сторону своих вещей, оставшихся висеть на кресле — пиджака и пальто, — но был остановлен самим Фон Штауффенбергом. Он крепко сцепил пальцы на моем предплечье, заставляя остаться на месте. Я смотрел в его лицо, помолодевшее на десяток лет, со страхом и даже каким-то отчаянием, несвойственным мне. Зашипев от резкой боли из-за его сильной хватки, я, дернувшись было снова, порвал рукав и заработал, наверное, внушительный кровоподтек, но не это меня волновало в ту самую минуту. Я пытался добраться до ножа во внутреннем кармане пальто, но всё без толку. Он держал меня так крепко, как зверя держит железный капкан, и я чувствовал себя скорее загнанным в угол животным, нежели гостем этого замка. Впервые столкнувшись с чем-то подобным, как те существа, что в облике прекрасных — как я по крайней мере мог судить со своим отношением к красоте, — женщин терзали мое тело, я испытал шок. Мои мысли путались и разум изменял, я не верил своим глазам, не мог поверить в то, что видел перед собой — в частности, в изменившийся облик сухого старика, что встретил меня несколько недель назад на пороге в традиционных румынских одеждах, — и совершенно не мог заставить себя думать о том, что делать дальше. Бесплодная первая попытка к бегству не возымела никакого успеха и мне даже показалось, что сейчас я вызову гнев хозяина замка, но он был настолько спокоен, что скорее напоминал бесчувственного мертвеца. В молчании он был страшен, хотя его лицо не выражало злобы или презрения. Оно было таким умиротворенным, как если бы вы глядели на самого мудрого человека, постигшего все тайны бытия.       И все-таки я предпринял вторую попытку, и он отпустил мою руку, сел на кровати и заговорил. Позволь мне всё объяснить, Уильям, сказал он в первую очередь, но мне не особенно хотелось его слушать. Он мог и лгать, и лукавить, и говорить правду, но большего я слышать уже не желал. Лицом к лицу повстречавшись с чем-то подобным: мистическим и жутким, некогда казавшимся полным бредом или россказнями сумасшедших людей, я понял, что во мне что-то надломилось. Моя уверенность в собственном мироощущении и знаниях. Наука не могла этого объяснить, и я разумом буквально начинал впадать в истерику, которую если и переживал порой, то исключительно после отказа от так необходимого мне кокаина, когда голова переставала мне подчиняться и творился совершенный хаос, всегда возвращающийся после мимолетного просветления и прозрения, что наступали спустя несколько минут после внутривенного введения препарата. Едва набросив на себя пальто, я босиком бросился прочь из спальни, думая, что меня начнут преследовать. И не зря. Ион следовал за мной тенью, покуда я продвигался все дальше по галереям, едва не переходя на бег. Меня колотила самая настоящая дрожь. От страха или от холода — я не знал. Вряд ли я мог вообще соображать и строить какие-либо умозаключения, поскольку стремился вперед, скорее к выходу из этого жуткого места. Я чувствовал дыхание графа своим затылком, но, оборачиваясь, встречался лишь с гулкой тишиной. Спеша, споткнулся на лестнице и упал, повредил ногу — её пронзила такая дикая боль! — но я встал и пошел дальше, чтобы только скорее покинуть это злополучное место. Но едва ли у меня были идеи как поступать дальше. Не оборачиваясь, я достиг главных ворот замка и вздрогнул, стоило мне только остановиться. Мои плечи сжимали чужие руки. Я не слышал его шагов! Я не слышал его дыхания! Голос за спиной вновь повторил фразу, что уже была высказала вслух. Пожалуйста, я прошу тебя, выслушай меня, Уильям. Он повторял это трижды, сильно держа меня за плечи, но не услышав моего ответа и на четвертый раз, его ладони отпустили меня, и я попросту сбежал в метель.       Одна часть меня хотела выслушать и остаться, одуматься, мне так казалось, но вторая упорно настаивала на своем и сил спорить с ней у меня просто не было. То, что многие называют инстинктом самосохранения, будоражило меня и пускало по венам адреналин. Добежав до перелеска, я остановился за одним деревом, отдышаться. Без обуви было невероятно холодно. Мысли постепенно, совсем чуть-чуть возвращались в колею, а потому я решил добраться пешком до ближайшего небольшого поселения при церкви у реки Стрый, что была в часе пешего хода. Там, желая поскорее убраться от замка и его хозяина подальше, я собирался нанять повозку, чтобы доехать до ближайшего постоялого двора к городу Тимишоара. Тяжело дыша, я вновь двинулся в путь, закутываясь плотнее в пальто, и только я прижал руки к груди, стараясь согреться, как почувствовал давящую боль. Сунув руку под тонкую рубашку, я обнаружил, что на шее висит тот самый медальон того самого Хованского, о котором было столько разговоров за всё это время, что я провел в замке. Я хотел было сдернуть его с шеи и бросить на месте, но что-то удержало меня от этого. Оставлю его на память, ха, как сувенир из Королевства, подумал я, усмехаясь про себя. Мне все время казалось, что преследователь все так же и ступал за мной по пятам. Я ощущал его затылком, слышал в каждом шорохе и скрипе снега под босыми ногами, чувствовал дыхание графа в морозе этих ранних октябрьских сумерек. Не удивлюсь, если за пределами Верецкого перевала снега вовсе нет! Я старался бежать, переступая и перепрыгивая через сугробы. Поврежденная нога отзывалась резкими вспышками боли, ныла и заставляла останавливаться через каждую сотню метров, но спустя два часа, ведь сил у меня все еще было совсем мало, я добрался до крайнего двора поселения у реки. Метель улеглась спустя десять минут блуждания по перелеску. Это была настоящая удача, ведь я совершенно не знал дороги, но какое-то чутье, называемое в миру интуицией, вело меня туда, куда глядели глаза. Я знал, что могу потеряться, околеть и умереть, но старался не думать об этом, и, ориентируясь на внутренний голос, просто шел и шел, взбивая ногами белые сугробы. Какое счастье я испытал, когда впереди показался бревенчатый сруб первого дома. Я буквально дополз до него и стал стучать внутрь. Мне открыла старая женщина, одетая в совсем небогатое платье, потрепанное и изношенное, залатанное не раз и не два, и после того, как я сунул ей несколько монет дрожащей рукой в ладонь, пустила к себе. Она, отдав мне обувь своего покойного мужа, что хранила последние лет десять в чулане, напоила какой-то горячей брагой и накормила хорошим ломтем хлеба. Впрочем, ничего другого мне не было нужно. И этому я был рад. Но мне все время так и казалось, что синие глаза наблюдают за мной из-за каждого угла, и тени на стенах — это и есть граф, от которого я так скоро бежал.       Выторговав у нее за свои золотые часы старую клячу, не дожидаясь рассвета, я вновь направился в путь до Верецкого перевала, а оттуда до Буковины и Бистрицы, чтобы, добравшись до Тимишоары, сесть на дилижанс до Будапешта и из Австро-Венгрии направиться обратно в Лондон через Германию. И как же я был прав, что за Верецким перевалом не было снега! Здесь стояла самая настоящая осень. Октябрьская погода не напоминала о зимней аномалии, с которой я столкнулся в замке. В целом, ничто не мешало мне передвигаться своей дорогой, следовать по назначенному пути домой. Но все мои мысли занимал именно граф. Та самая вторая половина, что требовала объяснений всего произошедшего, не желающая сбегать, подобно глупому ребенку и трусу, буквально велела вернуться обратно. Но я не мог послушаться. Не мог противиться тому, что мне просто хотелось убраться прочь от мрачного замка несмотря на то, что я с большим удовольствием изучал содержимое его библиотеки и пытался докопаться до старых, пыльных тайн.       Кажется, одна из этих тайн сама меня нашла. Сама открылась мне. Но от этого мне было не легче! Будучи человеком, который полагается на логику, я, не имея возможности объяснить себе самому в первую очередь то, что было необходимо каким-либо образом оправдать, поддался иррациональному ужасу и неверию. Я понимал, что не так смотрит на жертву будущий ее убийца, не так люди просят о том, чтобы их выслушали, чтобы потом убить того, кто согласился на правду (или ложь). В его голосе я четко различил ноты мольбы, словно бы это было чем-то чрезвычайно важным, но не прислушался, не позволил. Но разве можно объяснить подобное человеку в здравом рассудке? Мне же казалось, что я им повредился. Хотя сейчас я абсолютно уверен, что с моим разумом всё в порядке. Всеми правдами и неправдами я добрался до Тимишоары, который был в свое время захвачен турками, а потому строящиеся и уже отстроенные мечети бросались в глаза буквально всюду. Здесь я переоделся и привел себя в порядок после долгого пути, полного пренебрежения личной гигиеной и чистой одеждой. Отвратительно. Стоило только покинуть восток Королевства, как мне перестало казаться, что за мной постоянно наблюдают. К тому моменту я практически успокоился и стал думать о том, что все-таки встретило меня там и почему с самого первого дня меня не отпускало какое-то странное предчувствие. Меня удивило, что мне не чужда Румыния и ее жители, ее традиционные блюда и поверья, хотя это было бы самим собой разумеющимся, покуда я посетил самые разные страны и города и такое случалось не раз. Стоило поразмыслить об этом получше, но и не хотелось думать о подобном вообще. Но разум требовал объяснений, и я должен был их найти.       Спустя долгие дни передвижения от Будапешта до одного из самых северных поселений в Нижней Саксонии, в прибрежный маленький городок, название которого я уже выбросил из головы, я наконец-то сел на пароход, который направился в сторону Англии, перевозивший пару десятков человек. Погода была просто отвратительной. Но, если в Германии меня встретили дожди и довольно прохладный ветер, то по пути в Британию он стал куда более теплым и приятным, не обжигающим и не высушивающим руки. Я все время проводил на палубе, вертел в руках медальон, рассматривал его и изучал, пытался отметить мельчайшие детали и думал обо всем том, что произошло со мной с тринадцатого сентября. На днях должен был начаться октябрь. Я давно так не ждал прибытия в свою страну. Меня всегда несло куда-то, но именно в тот момент мне хотелось запереться с фолиантами, прошерстить книги и выкопать необходимую информацию, но я плохо понимал, где искать, хотя идеи в голове то появлялись, то исчезали, будучи отмеченными как «не стоящие внимания». В один момент, оторвавшись от разглядывания черной толщи Северного моря, я поднял голову и увидел Белые скалы Дувра.       Я вернулся домой.