ЛУЧШЕ СЕБЯ

      Его друг — тишина       Будильник звенит каждое утро, хотя этого и не требуется: Юнги все равно просыпается за полчаса до сигнала и молча вглядывается в тишину.       Тишина — его друг.       Он привык к ней, она не требует книксенов и долгих разговоров, с ней комфортно и комфортно в ней. Она сопровождает его на работу, поджидает у порога Намджуна после пятничных посиделок, сторожит на пороге студии. Она мягко загребает его в объятия и увлекает в безмолвное тепло дома.       И когда тишину вдруг рушит громкий трескучий звук, тонкий звонкий голос и заливистый бесстыдный смех, Юнги, вот честно, даже передергивает. Потому что ну, нет! Ну какого хера-то?       А на пороге стоит он — существо принципиально невыносимое, поскольку громкое до того, что вызывает ненависть, до красных пятен перед глазами.       И кто он, вообще-то?       Потому что стоит на пороге так, будто не впервые здесь и точно знал, что ему будут рады. — Здаров! — кивает существо где-то гораздо выше юнгиного самосознания, поскольку выше на голову в прямом смысле. Кто его знает, вдруг, и в переносном? — Чайник ставь! Я с печеньками! — С печеньками… — повторяет Юнги, и пропускает в дом незнакомца только поэтому. Потому что в холодильнике, если вынуть мышь из петли и похоронить с почестями, — шаром покати, ибо творческий процесс не выпускает в магазин. Даже в туалет через раз. Даже покурить нечасто. А тут печеньки. — Ты кто? — Приехали! — зачем-то орет с кухни парень, весело разгружая пакет из супермаркета: пиво, чипсы, коробки с лапшой и куриными крылышками в панировке. — Не узнал? Нифига себе ты одичал тут со своими треками! У тебя кетчуп приличный есть?       Юнги смотрит на него внимательно, пытаясь узнать изо всех сил… но, вообще-то, как можно узнать того, кого впервые видишь? К тому же, в пакете не оказывается печенек. — А где печеньки? — Юнги задает вопросы по приоритету. — Ну вот же! — парень машет рукой на банки с пивом и на чипсы. — Ты что, и слово наше кодовое забыл? Ого! — Я тебя не знаю вообще, — упрямо долбит Юнги, потому что, реально, не знает. — Вот щас обидно, кстати, было… — парень достает с верхней полки стаканы и ставит со стуком на стол. — Начинаем терапию по прояснению памяти.       Пиво справляется примерно за полчаса с тем, чтобы Юнги начал снисходить до человеческого общения, но совсем не справляется с первоначальной задачей: Юнги так и не вспоминает. Но это, в принципе, не мешает проводить душевно время на кухне за разговорами и шутками.       Тишина угрюмо прячется по углам и не отсвечивает, хотя ее злобное шуршание многообещает последующую расправу и выяснение отношений. Тишина злится, потому что ее заполняет едкий дым присутствия нового в этом пространстве, в котором она всегда была безраздельной хозяйкой. И этот дым обволакивает привычные поверхности и напитывает их новыми запахами. — Ладно, подсказка первая! — парень решает оказать первую помощь страдающему от амнезии товарищу. — Третий класс, парк развлечений. Мы с тобой свалились с того медведя пластикового, помнишь?       Юнги не помнит. Вернее, как свалился с медведя, помнит, а вот кто с ним тогда был — нет. — Господи, у тебя даже шрам на ноге остался! — фырчит парень и тянется, чтобы задрать штанину. — Вот, смотри, у меня такой тоже. Мы еще в школу две недели не ходили…       Юнги не помнит. — Ладно. Вторая подсказка. Я у тебя девчонку в пятом классе увел. Помнишь, такая, Ён Сун, хорошенькая, у нее еще косищи были до пояса? — парень немного смущается, теребит ложку. — Ты думал, что она тебя бросила, потому что ты маленького роста, некрасивый и замороченный. А на самом деле причиной был я. Признаюсь, видишь!       Парень смеется и говорит, что в связи с истечением срока давности за это преступление его наказывать нельзя. Юрист, видимо. Красивый, правда, сволочь.       Юнги не помнит. Он и Ён Сун эту не помнит, если честно. — Ну, слушай, ты совсем… — парень как-то вдруг обиженно смущается, потом встает из-за стола и протягивает руку.       Юнги поднимает на него взгляд недоуменно и тоже медленно встает со стула. — Давай, что ли, заново знакомиться, — предлагает парень. — Ким Сокджин. — Мин Юнги, — кивает Юнги. — Ну, я-то тебя не забывал, не как некоторые… — Сокджин хмурится как-то растерянно. — Я, вообще, рассчитывал у тебя остановиться, в Сеул только утром приехал, еще жилье не искал даже. Подумал, у меня ж в городе свой человек есть, найду, где перекантоваться. Наверное, надо было позвонить, но у меня и номера твоего нет. — Оставайся, конечно, — бормочет Юнги, лихорадочно соображая, где же ему положить спать нежданного гостя.       Сокджин кивает и садится снова. — Ну, за знакомство тогда давай!       И Юнги, оказывается, очень многого не помнит. И не только про Сокджина. Про себя даже. — Да ладно! — хихикает он в такт музыке, которую включил на своем телефоне Сокджин. — Не мог я так сказать! — Еще как мог! — Джин мнет свои пухлые губы в какой-то по-милому глумливой улыбке и кивает в подтверждение своих слов. — Ты вообще был очень решительным и громким. Раньше. И если отец ворчал, ты выносил свои орущие красные колонки на улицу, перед домом, чтобы «никому в доме не мешать», и мешал всей улице. Та аджума, помнишь, соседка справа, хотела даже собрать все свои сбережения и киллера нанять. «Убить Мин Юнги» — она так и говорила моей матери.       Юнги ржет, почти не стесняясь Сокджина, а тот ржет еще громче, не стесняясь заодно и соседей через стенку.       Юнги спрашивает обо всем, а Сокджин не спрашивает о нем ничего, и Юнги это немного напрягает, потому что почему-то хочется рассказать сразу все, даже самое нелицеприятное.       Просто.       Чтобы он знал.       И то, что происходит все это в рамках одного-единственного пропахшего пивом и чипсами вечера, никого не пугает и не напрягает.       Напрягает только одно: Юнги так и не вспоминает Сокджина.