ЛУЧШЕ СЕБЯ

      Его друзья — темные ткани и черные тусклые грани.       Из белых пятен в жизни Юнги — только высветленные до состояния вялой соломы волосы. А все остальное — черное и серое, как его гребанная жизнь.       И есть в его жизни Чонгук, который таскает у хёна черные футболки, когда надо, чтобы обтянуло кубики на животе, пофорсить перед девочками, и есть в его жизни Хосок, у которого черная скрипящая кожа на куртке, на штанах, даже на бумажнике и сидении байка, но сам он внутри оранжевый до неприличия.       И Юнги в своем черно-белом мире, вообще-то, очень комфортно. Ничего не режет глаз.       Пока Намджун не заявляет: — Тускло. Тебе нужно вдохновение, хён. А то весь этот тлен и мрачная поеботина хороша для одного альбома, чтобы восторгалась готота. Но дальше надо что-то менять, хён. А то уже и неинтересно.       Юнги не может менять. Ему так пишется. Ему в его темной и тихой квартире пишется только так: широкими черными мазками по белой бумаге, скрипящими черными строчками по серой действительности, а потом хорошо бы замалевать все это в черный квадрат и продать за целое состояние. Правда, почему-то, второй черный квадрат никто покупать не хочет. — Потому что черный квадрат должен быть только один, в этом его ценность, — глубокомысленно заявляет Намджун и вопросительно смотрит на Сокджина, которого Юнги — Вот, что это за фигня, хён? Договаривались же никого левого не приводить! — притаскивает в студию.       А Сокджин — он не то чтобы цветной или что, просто, он… как пульверизатор сразу со всеми красками в мире. Он разбрызгивает их по поверхностям и по людям, у него даже мимика на лице градиентная, перетекает из оранжевого в фиолетовый. И это, вообще-то, завораживает. — Ащщщ, какие тут у вас прикольные штучечки! — теребит он пальцами чехлы на микрофонах. — Я принес печеньки! — Это кодовое слово! — поясняет Юнги и помогает разгрузить бумажные пакеты с фаст-фудом. И тут же сам запускает пальцы в первую коробку, выуживает оттуда куриную ножку и хрустит жареной корочкой. — Первый раз вижу, как Юнги-хён кушает, — зачарованно выдыхает Чимин.       А Сокджин видит Чимина и пищит от умиления. Потому что: «какие щечки!», «какие глазки!» и «хто это у нас тут такой холё-о-о-сенький?». — Он непосредственный как стояк по утрам, хён — умиляется Хосок в своей пошловатой манере и складывает руки на груди. — Он мне так нравится, что я его, кажется, уже даже ненавижу.       Сокджин лыбится беспрестанно, глаза у него все время в полумесяцах век прячутся, он постоянно срывается на дурачество и начинает суетиться по комнате как великовозрастная плюшевая игрушка, периодически приглашая окружающих к нему присоединиться.       А потом они всей толпой идут в парк, где малыши катаются на велосипедах, мамочки выгуливают свои коляски, а молодежь шифруется за развалинами старого кинотеатра на покурить. Нафига они туда прутся — никому не понятно, но Сокджин сказал, что надо туда, и все почему-то соглашаются.       В глубине аллеи художники рисуют с натуры, и Юнги даже немного залипает на их неторопливые движения кистью или мелками, даже останавливается. И Чонгук останавливается тоже, впечатленный. — Круто, да? — тычет он в мастерски выполненную карикатуру какой-то довольно смелой девушки, не побоявшейся получить смешную и честную пародию на саму себя. — Я бы не хотел, чтобы меня так нарисовали. — Почему? — хитро улыбается Сокджин. — Очень полезно увидеть себя со стороны.       И утаскивает всю компанию в какие-то буйные кусты. А за кустами, оказывается, островок уюта в виде нескольких скамеек, скрытый тяжелыми низкими ветвями от парковых дорожек. — Смотрите, какое я сегодня местечко обнаружил, когда ходил утром искать себе жилье! — Сокджин жестом приглашает ребят прибомбиться. — Возле нашей с Юнги школы тоже такое место было, да, Юнги?       Юнги краснеет. Место это он помнит, конечно. Это он, между прочим, его и обнаружил. Как-то у женщины с детской площадки собака убежала, и ребята вызвались помочь. Юнги в тот раз и собаку нашел, и уютный тенистый уголок, о котором, кажется, мало, кто знал. — Юнги все планировал туда девчонку привести, — поясняет Сокджин, разглядев в глазах Юнги мелькнувшие воспоминания. — Так и не решился, кажется. — Не решился, — кивает Юнги. Он, правда, собирался, но потом как-то… Неужели он рассказал об этом Сокджину, если сам страшно смущался такого порыва и даже ненавидел себя за него? — А я решился! — хвастливо упирается руками в бока Сокджин. И, поймав испуганный и настороженный взгляд Юнги, поясняет поспешно, — Не ту же самую, конечно, успокойся.       Юнги откидывается на скамью, и его почти скрывают сочные зеленые ветки: одно лицо выглядывает в резные прорехи мелких веточек. — Хён, тебе так идет зеленый цвет! — Чимин прикладывает гибкий стебелек к шее Юнги как боа. — Смотрите! Правда? Жаль, что ты только черное носишь. Поэтому на тебя и девушки не ведутся! Потому что ты всегда такой вот мрачный. — А что, не ведутся? — Джин заинтересованно поворачивает голову в его сторону.       Юнги пожимает плечами. Он уже давно принял это как данность. Он уже давно смирился с этим и не парился. Во-первых, потому что мама продолжала повторять материнское традиционное «просто твоё еще не встретилось», а во-вторых, и Юнги не всегда мог признаться в этом даже самому себе, как-то не очень ему и хотелось. Девушек, в смысле.       Но Юнги чувствует, как по отношению к Сокджину у него зарождается где-то в районе живота странное неприятное чувство досады, граничащее с острой влюбленностью. Потому что, какого хера он такой хороший и все на него так ведутся?       Сокджин повел — все пошли. Сокджин сказал — все услышали. Сокджин пошутил (дурацки, между прочим, тупость полная) — все ржут подобострастно. Бесит.       И зачем он на это место привел? И зачем он про ТО место всем рассказал? Ну да, ну не решился Юнги тогда, и что?       Бесит.       А Сокджин достает гитару. Вот откуда он ее взял?       А, Чонгук принес, точно… «Хён-хён-хён, ты просил!».       И Чонгук тоже… виснет на этом Сокджине, внимание ему оказывает. Давно, кстати, за футболками не забегал… У него теперь новый друг — веселый хён. Только вот футболки джиновы Чонгуку великоваты. Ха-ха!       Юнги напоминает сам себе нахохлившегося воробья, маленького и беспомощного, и иррационально сердитого, чей гнев вызывает у окружающих чувство бескрайнего умиления. — Зачем тебе столько соджу, хён? — дышит над ухом со спины склонившийся Чонгук. — Я думал, мы уже по домам. — А мне оно и нужно «по домам», — хмыкает Юнги, собираясь напиться сегодня в одиночестве, потому что Сокджин останется у Хосока, и у него там что-то вроде свидания наклевывается, не с Хосоком, конечно, Юнги надеется… надеется? Да нет, не с Хосоком, конечно.       Хосок, кстати, улыбается загадочно, усаживает Сокджина на байк позади себя, вручает шлем… — Хлестать соджу в одиночку — это не комильфо, дружище, — наставительно вещает с сидения байка Сокджин, и ему почему-то очень хочется врезать. — Мы с Тэхёном можем составить тебе компанию, — предлагает Чонгук, и Юнги очень хочется кивнуть, но он спотыкается об имя Тэхёна, и до сих пор непонятно, кто он Чонгуку, и это не то, чтобы бесит, а как-то уныло царапает по мышце в левой верхней части организма.       Поэтому Юнги возвращается домой в полном одиночестве, выстраивает в ряд на кухонном столе пять бутылок соджу и методично опустошает их под саундтрек полной тишины.