Принадлежность

      Каждый раз, когда заканчивалась очередная перестрелка, дыра в сердце Ноа становилась все больше и больше. Буквально черная дыра, засасывающая в себя всё содержимое души молодого человека. Ощущение похоже на утро после безудержной ночной пьянки, когда тебе, как говорится, море было по колено, а теперь ты жалеешь о совершенных ошибках. Клянешься себе, что больше никогда так не сглупишь, но рано или поздно всё возвращается на круги своя.       Ноа не убийца. Никогда не хотел им быть. Он не решил посвятить свою жизнь правопорядку из-за каких-то садистских наклонностей, глубинных комплексов или чего-то подобного. Просто хотел помогать людям. И чтобы сестра им гордилась. Самые обыкновенные, немного несуразные и исключительно юношеские цели. И ведь даже их добиться не смог. Вместо этого Ноа стал тем, кого когда-то ненавидел и боялся больше всего. Убийцей, проливающим кровь так просто и легко, словно только для этого и был создан.       Иногда Ноа приходится напоминать о себе, чем конкретно он отличается от этого психопата Иосифа Сида.       В какой-то момент в Фоллс Энде вновь больше не осталось эдемщиков. Впрочем, и эта зловещая тишина никуда не исчезла. Тишина. Пустота. Обнаженный торс Помощника, забрызганный уже стягивающейся в плотную пленку кровью сектантов. И Мэри Мэй молча смотрит на Ноа. На его шрамы.       Помощник смотрел на девушку в ответ со страхом и обреченностью, с той же самой обреченностью, когда Джесс выпытывала у него правду про эти шрамы. Тогда девушка отнеслась к увиденному так спокойно, с таким трогательным принятием и участием. Этого оказалось практически достаточно, чтобы Помощник перестал комплексовать из-за этих меток и бояться, что, если кто-то о них узнает, то люди начнут относиться к нему как-то иначе. Блэк сдержала обещание, данное Ноа, и никому не рассказала о том, что он является соулмейтом Иосифа. Вряд ли Салага смог бы доверять ей и дальше, если бы Джессика поступила иначе.       Если даже Джесс Блэк, эта дикая, бешеная, помешанная на убийствах Джесс Блэк отнеслась к этой неприятной информации с пониманием, почему Ноа уверен, что его не поймет Мэри Мэй? Или Джером? Ник? Да всего его друзья! Почему теперь, совершенно внезапно, после всех тех лет, когда ему было наплевать на своего соулмейта, Ноа никак не может избавиться от мысли, что принадлежность такому страшному человеку как Отец обесценивает его добрые дела и его самого как личность?       — Я… Я объясню… — Помощнику самому было тошно от того, как жалко он мямлил, невольно вжимая голову в плечи, будто бы подсознательно пытаясь спрятаться, исчезнуть.       Даже представить страшно, как я сейчас выгляжу в глазах Мэри Мэй. Не удивлюсь, если она находит всё это отвратительным.       Но Мэри Мэй не выглядела отвращенной. Разве что запыхавшейся от совсем недавно закончившейся перестрелки, а также напуганной и взбешенной из-за того, что устроил в Фоллс Энде Иоанн. Женщина быстрым шагом подошла к Помощнику, стоящему посреди дороги перед церковью, крепко, но не угрожающе положила руку на постепенно синеющую от хватки Крестителя шею парня и требовательно заглянула ему в глаза.       — Салага, — дрожащий голос Мэри Мэй и её покрасневшие глаза от таких близких, но так и не нашедших выхода слёз, окончательно подтвердили для Ноа то, насколько всё произошедшее задело её. Помощник не мог не винить в страданиях владелицы «Крыльев любви» себя. — Это всего лишь шрамы. Они не будут иметь никакого значения, но только если ты сам так решишь.       Что-то такое Ноа уже слышал от Джессики. Молодой человек не сказал бы, что эти добрые слова со стороны уже второго человека не подбадривают его и не снимают незримый груз с его плеч. Но все же…       — Ты хороший парень, Помощник. Он и мизинца твоего не стоит.       Дурное предчувствие никак не покидало Ноа. Будто бы он упускал нечто очевидное, просто лежащее на поверхности.       — Этот псих не сильно тебя потрепал? — участливо спросила Мэри Мэй, кажется, порываясь коснуться раны на груди Помощника, но ее пальцы так и замерли в паре сантиметров от кожи парня.       Ах да. Вот о чем Ноа забыл. Иоанн в курсе, что они с Иосифом соулмейты. Как, впрочем, и эдемщики, уведшие Крестителя от Грешника.       Парадоксально, но в этом случае Ноа не чувствовал страх, совсем нет. Только гнев, в котором его обвинял когда-то младший Сид. Видимо, правильно делал. И решительность. И готовность убивать. Как можно скорее. Он не может ждать.       Никто из них не должен выжить. Каждый из них может прямо сейчас проболтаться об этом Иосифу, и что тогда? Даже думать не хочу, что будет тогда. Что этот психопат сделает со мной, если узнает, что мы с ним соулмейты. Я найду их. Они замолчат. Ты должен сделать это. Только Ты можешь сделать это. Только Ты можешь сделать так, что весь мир кажется правильным…       — Я в порядке, — резким и огрубевшим, почти не своим голосом пробормотал Ноа, покрепче сжимая пистолет в руке. Мэри Мэй не обратила внимания на эту перемену.       Оно и хорошо. Помощник сам старается игнорировать факт того, что в его голове до сих пор иногда звучит та песня, ровный и покровительствующий голос Иакова, и что, после того изнасилования, которое пережил мозг Ноа, убивать людей стало чуть проще и от части приятнее…       — Тогда давай догоним Иоанна, — с готовностью сказала Мэри Мэй, махнув рукой и рванув к рядом стоящему пикапу с встроенной турелью. — Я веду, а ты запрыгивай на турель. Живо!       Два раза говорить Помощнику не пришлось. Ноа резво забрался в автомобиль и, только когда машина тронулся, осознал, как же давно он не был на улице с голым торсом. Молодой человек уже и не помнил, когда в последний раз солнце так касалось его нездорово бледной и испещренной шрамами кожи. Ноа даже не сдержал краткого, немного глупого смешка, когда увидел четкую линию загара в районе кистей.       В тот момент, когда ветер ласково перебирал волосы Ноа, словно пальцы любимой сестры, и рокот турели так приятно отдавался во всё тело, парень ощущал себя… Нет, не счастливым. Свободным. А свобода для людей вроде Ноа намного дороже и приятнее, чем счастье. Это был очень особенный вид свободы. Свобода от всего на свете, как хорошего, так и плохого, как от прошлого, так и от будущего.       А всего-то надо было снять рубашку.       Ноа, конечно, все еще не был намерен светить своими шрамами направо и налево и собирался надеть на себя первую попавшуюся одежду с длинными рукавами, но все же… Это был хороший момент. Правда хороший. Да и день такой красивый и солнечный.       Отличный день, чтобы прикончить одного чокнутого садиста, пока он не разболтал то, о чем следовало бы помалкивать.

***

      Хотя у Иосифа и его проекта сейчас было полно дел, забот и причин для беспокойств, Отец никак не мог время от времени не возвращаться к недавнему событию, связанному с его родственной душой. Во всей этой суматохе, причиняемой Помощником, разум Отца невольно стремился к чему-то умиротворяющему и постоянному.       А разве есть в этом мире что-то более неизменное, чем твоя собственная душа в другом теле?       Как только скорбь по Иакову немного утихла, Иосиф, разумеется, сообщил об этом событии двум самым близким людям, оставшимся в его жизни. Иоанн и Вера, хотя и выразили свою радость, определенно не выглядели особо впечатленными или задетыми этой новостью. Иосиф их не осуждает, прекрасно понимает, в каком положении они оба находятся. На них сейчас возложено столько ответственности, они так сосредоточены на насущном (защите проекта), что даже при желании не могут найти шанс обратиться к чему-то отстраненному.       У Иосифа такой шанс был. И не один.       Поэтому время от времени Иосиф позволял себе обратить мысли к человеку, которого не знает, но уже связан с ним крепкой нитью, которая может растягиваться сколько угодно, но никогда не порвется. Иногда Отец пытался узнать о своей родственной душе от Бога, но тот — странное дело — молчал каждый раз, когда его наместник спрашивал его об этом. Мужчина не знал, какие ему делать из этого выводы.       Несомненно, Иосиф пытался найти этого человека, используя связи, имеющиеся у его в своё время достаточно успешного и востребованного младшего брата. Но эти поиски ни к чему не привели, а сейчас они и вовсе не кажутся возможными. Всё-таки изоляция от внешнего мира работает в обе стороны.       Потому Сиду только и оставалось, что спекулировать о том, какой могла бы быть его родственная душа. Иосифу, чей соулмейт напомнил о своем существовании совсем недавно, это давалось не так уж и просто. Казалось безумным даже представить то, что есть человек, смотрящий на мир теми же глазами, что и ты.       Сид задумывался о том, знает ли родственная душа о нем самом и о его проекте. Что родственная душа подумала бы обо всём этом? Доверилась бы Иосифу? Осознала бы необходимость всех этих мер, пусть и не всегда правильных, но неизменно праведных, ведущих человечество к лучшему миру? Или, как и Сопротивление, как Помощник, отвернулась бы от Отца, отказавшись от его дара?       Нет, точно поверила бы. Ведь у них одна душа на двоих. Даже если с родственной душой Иосифа не разговаривает Господь, она должна всё увидеть и понять. А как иначе? Иосиф позволял себе не думать о том, что бы он сделал, если бы всё было иначе. Если бы его родственная душа не поверила, не стала слушать, а, как и все эти высокомерные, одержимые своей гордыней слепцы, назвала бы Сида сумасшедшим и отвергла его слово. Его попытки спасти их всех.       Спасти.       Иногда Иосиф просыпался посреди ночи от достаточно сюрреалистичных на деле, но во время сна ощущающихся неоспоримо реальными кошмаров. В них Иосиф не смог спасти. Никого. Его семья, все те люди, что уже доверились ему или могли бы довериться в будущем после долгого, но необходимого пути от пропитанной грехом жизни к чистой и искренней вере. Все они умерли. Сгорели в дьявольском огне, а Сид не мог ничего сделать. Мог лишь стоять и смотреть на то, как рассыпаются в прах все его старания, как разочаровывается в нём Бог, как умирают все.       И его родственная душа в том числе.       Образ родственной души во снах Отца всегда был очень расплывчатым, Иосиф никогда точно не видел её, но определенно знал, что она где-то там. Сгорает дотла с пронзительными криками в пламени, от которого Иосиф должен был уберечь её.       И ведь так может случиться на самом деле, если Иосиф не найдет своего соулмейта до наступления Коллапса. При мысли об этом Иосиф позволял совсем ненадолго алчности, начертанной на его спине, брать над ним верх. В тот момент Отец был убежден, что, если бы он смог спасти от Коллапса всех людей на земле, кроме его соулмейта, этого оказалось бы недостаточно. Иосифу этого было бы недостаточно.       Из-за плохого и почти отсутствующего сна ночью Отец время от времени обращался к дневному сну, впрочем, от кошмаров это не спасало совершенно. То был очередной раз, когда Иосифа мучили кошмары. Первым, что почувствовал Отец, когда проснулся, были пропитанные его холодным потом простыни, неприятно липнущие к спине.       Вторым была острая боль в районе груди. Прямо над «ленью».       Если в первый раз, когда у него появился шрам соулмейта, Иосиф был счастлив. Сейчас же он не ощущал ничего, кроме светлой грусти. Эти шрамы. Это же просто вопль о том, что родственная душа Иосифа где-то существует, но он никак не может ее найти. Пронзительный крик человека, сгорающего в адском пламени.       Как же мне найти тебя? Бог не дает мне никаких знаков. Ты тоже. Как мне спасти тебя?       Подойдя к зеркалу, чтобы осмотреть новый шрам, Отец не мог не отметить достаточно специфичное его расположение. Ведь у родственной души Иосифа есть и его шрамы. Сперва рана, напоминающая волчий укус, теперь порез прямо над шрамом в виде начертанного на коже греха…       Должно быть, в тот момент Сид был как никогда близок к тому, чтобы догадаться о чем-то. Хотя бы о предполагаемом месте поисков своей родственной души.       Но нет. Пока еще рано.

***

      Когда Помощник с небрежным усилием швырнул поверженного Иоанна на землю, а тот, превозмогая боль и слабость, нашел в себе силы перекатиться на спину, чтобы перед смертью заглянуть этому грешнику в глаза, младшему Сиду неожиданно померещилось, что перед ним стоит Иосиф.       И дело не в том, что они были похожи внешне. Совсем нет. У них примерно схожее телосложение, хотя Отец все же выше, худее и поджарее, тогда как всё остальное было абсолютно противоположным. Иосиф выглядел таким… Возвышенным и одухотворенным, тогда как Помощник напоминал животное. Эти острые и резкие черты лица, темные бездонные глаза, звериная плавность и вместе с тем несдержанность движений. Грешник скорее походил на одного из волков Иакова, чем на человека.       Дело было даже не в общих шрамах, они при ярком солнечном свете оказывались почти незаметны на бледном торсе Помощника.       Нет. Скорее всего, дело было в энергетике, которую источали оба мужчины. Очень настойчивая, но вместе с тем не особо и отпугивающая. Такая сильная и мощная, но при этом сдержанная и располагающая. Люди с подобной аурой обычно и становятся лидерами. Фактически, и Иосиф, и Помощник были лидерами, не так ли? Вот только, если первый был за правое дело, второй шел по пути гнева и лжи. Если начало первого было исключительно созидательным, то второго — деструктивным. Если первый пытался создать что-то прекрасное и всем помочь, второй мог только рушить и обрекать людей вокруг себя на смерть.       Как же поразительно, как нечто настолько идентичное может находить абсолютно разное проявление. Эти двое действительно соулмейты, в этом нет никаких сомнений. Иоанну понадобилось оказаться при смерти, чтобы это осознать. Интересно, через что придется пройти Иосифу, чтобы увидеть это?       Иоанн не хочет, чтобы Иосиф видел это. Перед неотвратимой гибелью Иоанн позволяет себе такую эгоистичность и решает, что не желает, чтобы его брат знал о том, кем является его соулмейт.       Как можно быть родственной душой кого-то, у кого, кажется, вовсе и нет души? Даже самая очерненная душа лучше, чем ее полное отсутствие…       Когда Помощник протянул руку к груди Иоанна, чтобы сорвать с неё то, ради чего он сюда и пришел, Иоанн неожиданно резво для умирающего человека перехватил ее в районе предплечья (так сильно сжимал его, словно специально для того, чтобы получше прочувствовать ладонью этот «гнев») и чуть приподнялся, используя вмиг застывшее тело Помощника в качестве опоры.       Когда их лица в который раз за этот день оказались так близко друг к другу, Креститель решил, что выражение боли и ужаса на Помощнике нравилось намного больше, чем это его смятение вперемешку с презрением. О да, презрения было очень много.       Так он к нам и относится. Он ненавидит нас, ненавидит всё, за что мы боремся. Брат, что же это за злая шутка, что тебе достался именно этот человек?       — Он был так счастлив, когда понял, что его родственная душа жива, хотел найти ее, чтобы вместе с ней войти во врата Эдема, а ты… — Иоанн едва ли мог говорить, он чувствовал, как с каждым слетевшим с его губ словом его всё больше покидали силы, но он не мог молчать, он хотел высказать в лицо этому грешнику всё. — Ты разбиваешь ему сердце! Ты его не достоин!       Этот грешник, этот бездушный монстр, кажется, эти слова ничего в Помощнике не пробудили, он просто продолжал упрямо смотреть на Иоанна, словно богач на омерзительного бомжа, хватающего его за руки и просящего милостыню.       — Зачем ты борешься с неизбежным?! Ты не сможешь остановить Коллапс! И ты не сможешь избавиться от связи между вами! В итоге всё закончится так, как и должно. Если бы ты только принял то, что у вас одна душа на двоих, и позволил Иосифу помочь тебе увидеть, ничего бы этого не было. Никак смертей. Но ты… И твой гнев…       Иоанн падал. Падал, а Помощник не был для него надежной опорой. Ведь он не Иосиф, совсем не он. Совсем обессилев, Иоанн выпустил вырезанный на коже «гнев» и продолжил падать. Падать-падать-падать в эту пустоту, так напоминающую глаза Помощника, всё еще смотрящего на него с ненавистью и усталостью.       А Иоанн позволял себе надеяться на жемчужные врата Рая. Но теперь, глядя в эту пустоту и чувствуя, как кто-то смотрит из неё в ответ на него, младший Сид на мгновение приходит к мысли, что, возможно, все они ошиблись и на самом деле Иосиф не был прав.       Они не занимались благим делом. Кажется, они занимались чем-то другим.

***

      Когда Иосиф узнаёт о смерти Иоанна, всё рушится. Всё. Мужчина забывает о любых своих предположениях о сущности его соулмейта. Кричит, разрываемый тоской по любимому маленькому брату, которую одним воплем просто так не выразить, но можно попытаться.       Господь, прости меня, но я так хочу, чтобы убийца моих братьев умер.       Помощник не останавливается. Сам не понимает, что приближает неизбежное. Слишком рано, нет, Врата Эдема еще не готовы к Коллапсу. Иосиф не готов.       Он ведь еще не нашел свою родственную душу.

***

      Глядя на труп Крестителя с высоты своего роста, Ноа пришел к беглой, уже бесполезной мысли о том, что, наверное, им с Иоанном правда стоило переспать. Хотя бы попытаться, вряд ли ситуация оказалась бы еще хуже, чем сейчас.       Так или иначе, сейчас не до рассуждений. Ключ от бункера у Ноа, нужно спешить туда и срочно спасти Хадсон.       Но перед этим парню необходима рубашка.       Пришлось пользоваться первым, что пришло под руку. С намного меньшим отвращением, чем Ноа хотелось бы, молодой человек стянул с Иоанна его рубашку и надел на себя. Та оказалась немного узкой в плечах, но в принципе впору, так еще и из довольно приятного на ощупь материала. Пусть на ткани и чуть больше крови, чем обычно предпочитает парень.       Ноа невесело усмехнулся, застёгивая пуговицы, и подумал о том, насколько ниже он еще сможет пасть. Что дальше? Детей есть начнет? Простит Иосифу все его косяки и заживёт с ним счастливо, как и живут соулмейты во всяких приторных мелодрамах? Черт еще знает, что из этого хуже.       Ноа поспешно вернулся в вертолет, чтобы на нем добраться до бункера. Не хотел терять ни минуты.       Если будет медлить, обязательно задумается еще и о том, что это место сотворило с ним, в кого превратило его из обыкновенного, туповатого и не особо амбициозного, но зато предельно безобидного парня из Мизулы, ни разу не поднимавшего руку на человека и даже не представляющего, что окажется на это способен. Задумается и, скорее всего, сойдет с ума.