Четвёртый Рейх

В Германии иметь фамилию Мюллер — всё равно что не иметь никакой. Г.Горин, "Тот самый Мюнхгаузен"

Дженсен быстро поднимался по ступенькам Рейхстага, кивками отвечая на приветствия знакомых. Никто не обижался – все видели, что он торопится. Обычно прямой взгляд капитана сейчас блуждал, пролистывая лица встреченных на пути офицеров и солдат. Кивнув знакомому из смежного отдела на входе, Дженсен свернул в левое крыло третьего этажа и сразу прошел в кабинет Уиллиса. Брюс сидел, закинув ноги на стол – до начала рабочего дня было еще двадцать минут, и устав был им забыт ради нескольких минут отдыха. Бурные гулянки все сильнее отражались на внешнем виде полковника. Мешки под глазами, покрасневшие из-за бессонной ночи белки пугали и менее выдержанных, чем Дженсен, людей. Брюс едва приоткрыл глаза, услышав, что в кабинет кто-то вошел, и снова закрыл их. — Диана была неугомонна? — Ты же видел, — устало потер лицо руками Брюс. – Шампанское не идет ей на пользу. — Но, согласись, повод был неплохой. Когда еще мы выпьем настоящего шампанского, а не калифорнийскую бурду? — Правда, — Брюс наконец сел ровно, но все равно грузно оперся локтями о стол. – Хороший был вечер. Дженсен хмыкнул, соглашаясь. — А ты как? Рано ушел вчера, были планы? Слово «планы» он растянул в гласных, не давая сомнений в том, что конкретно имеет в виду. Дженсен стер с лица ухмылку и преувеличенно серьезно ответил: — Были. Метр семьдесят, синие глаза, черные волосы, родинка над бровью. Наполовину итальянка, наполовину ирландка. — Идейно верный выбор, — похвалил Уиллис, перенимая показную строгость подчиненного, но быстро рассмеялся. – Рад за тебя. Хотя в твоем возрасте пора завести постоянную пассию. Сам знаешь, если не женишься до тридцати, то на тебя будут косо смотреть. Объяснять дальше Дженсену было не нужно. Он и сам прекрасно знал, что его ждет. Женатым солдатам быстрее давали продвижения по службе, за рожденного «чистого» ребенка платили серьезную премию, за второго – повышали в чине. Неженившихся же после наступления тридцати одного года просили пройти «небольшую проверку», как любил выражаться спецотдел. Легкая доза «сыворотки правды» и электроды, прикрепленные к центрам мозговой активности, не давали солгать при ответе на главный вопрос: «Испытываете ли вы сексуальное влечение к лицам своего пола?». Проверка действовала на мужчин и женщин, и последним, конечно, было проще. Лесбиянки выявлялись редко – настолько редко, что за время службы Дженсен вспомнил только про двух. Мужчины попадались чаще, и дальнейшая судьба их была незавидна. Себе такой участи Эклз не хотел и уже полгода, как начал присматриваться ко всем мало-мальски подходящим женщинам в своем окружении. Но, к сожалению, никого пока не выбрал, хотя следовало поторапливаться. Если Брюс решил проявить активность в этом вопросе, значит, заинтересовались Дженсеном уже уровнем или двумя выше. И это было серьезно. — Не думай, что я спрашиваю просто так, — подтвердил его догадку Уиллис. – Тобой заинтересовались наверху. Запросили твое досье и характеристики, и я им с удовольствием все предоставил с личным мнением. Поэтому, мой друг, в скором времени тебя может ждать повышение… Дженсен уловил в его голосе недосказанность, но перебивать не стал, просто посмотрел внимательно в глаза, показывая, что внимательно слушает. — Все будет зависеть от нового задания. Если справишься – считай, что дело сделано, ты перейдешь в старшие офицеры. Если нет… Заканчивать предложение Уиллис не стал, но Дженсен и так его понял. Он кивнул, показывая, насколько серьезно принял к сведению слова начальника, и спросил: — Что за дело? — А вот об этом мы сейчас и будем говорить. С началом рабочего дня Уиллис преобразился. Он выпрямился, демонстрируя идеальную выправку потомственного военного, глаза заискрились отвагой и готовностью противостоять врагам Рейха, казалось, даже редеющие волосы стали пышнее. Он чеканным шагом прошел в зал совещаний, и Дженсен последовал за ним. — …Предыдущая деятельность «Мюнхгаузена» в Италии привела к пожару на заводе, занимавшемся изготовлением бактериологического оружия, а официально – фармацевтикой. Эксперты подтвердили, что это был взрыв неизвестного устройства, хотя налицо были все признаки ошибки в производстве: нечистые компоненты, катализируя друг друга, привели к аварии. Однако изначально этот вариант вызывал сомнения. Схема очистки на заводе была идеальной. Настолько, что их специалисты помогали устанавливать системы фильтрации, вентиляции и кондиционирования даже здесь, в Северной Америке. Эти заводы работают без единого нарушения, соблюдая все стандарты, и никаких эксцессов в их деятельности не было. И сейчас нам поступил сигнал, что «Мюнхгаузен» был отправлен в Америку. Данных недостаточно, поэтому можно лишь предполагать. Возможно, его задание состоит в том же, что и в Италии. А может быть, оно настолько далеко от привычной нам подрывной деятельности комми, что предположить, в чем именно оно заключается, мы не можем. Прогнозировать тоже. Конец рассказа был жалок. Брюс, посмотрев на Дженсена, поджал недовольно губы – явный признак тяжелой задумчивости и неуверенности в собственных силах. К счастью, подобное было настолько редким явлением, что считать это по внешним признакам мог только Дженсен, всего дважды видевший нечто подобное, но в более приватной обстановке. — Описание, место высадки, места возможного появления? — Ничего нет, — развел руками Нейманн. – Даже сама информация о возможном внедрении досталась нам очень дорого – пришлось пожертвовать давним информатором. — Добудьте описание внешности, в идеале – фото, узнайте возможное направление работы, место внедрения и биографию! Что за позывной такой – «Мюнхгаузен»? Джеррод пожал плечами. — Не Абвер, а гадальный салон, — забушевал Уиллис. – Никакой информации, только кофейная гуща и таро. Следующий такой доклад ты будешь читать отправляющимся на родину жидам! Нейманн молча внимал угрозам начальства, он прекрасно знал, что его отдел не собрал ни единой крупицы нужных данных. Вернее, всего одну. Но для сотрудника Отдела-2 это было ничтожным. Как опытный разведчик, Нейманн готов был искать дальше, а как опытный подчиненный – внимать угрозам начальства, всем видом давая понять, что признает свой промах и готов его исправить. Брюс махнул рукой, зовя за собой Дженсена, и вышел из переговорной. — Жрецы-авгуры, — продолжал бушевать Уиллис, заходя в кабинет. – К нам приехал неизвестно кто, неизвестно зачем и неизвестно куда… — Ты сам знаешь, они работают по официальным каналам, — успокоил начальника Дженсен. – Остальное всегда было моей заботой. — Верно, — в один миг пришел в себя Брюс. – Именно этим ты и займешься. Ваш отдел для меня сейчас — главный помощник. А для тебя дело «Мюнхгаузена» — верный шанс идти выше. Действуй, Дженсен! * * * Эклз отсалютовал и вышел из кабинета. К себе ему идти было недолго – двадцать метров по прямой, но пройти их было сложно. Двадцать шагов до своей двери он сделал так тяжело, словно в подошвы форменных сапог залили сверхтяжелый металл. Но Дженсен справился, и вошел в кабинет, сохраняя на лице рабочую полуулыбку и блеск в глазах. — Доброе утро! В его отделе не было жесткой субординации. Эклз целенаправленно уничтожал ее, при этом сохраняя видимость наличия – только для начальственных проверок. Его команда была слаженной и спетой, каждый должен был быть другому как брат. В критических ситуациях именно родного человека спасут быстрее, чем постороннего, и этого Дженсен добивался. К сожалению, такая позиция оборачивалась и своей негативной стороной. Дженсен на себе испытал прелесть близкой работы с человеком, чье появление вызывало лишь одну реакцию – острое возбуждение. Генрих улыбнулся при его появлении, гораздо теплее, чем полагалось, и Дженсен ответил тем же – не смог удержаться. Вся его команда уже поднялась со своих мест, каждый смотрел на капитана, ожидая планов работы и указаний. Этому Дженсен и посвятил следующие полчаса, справедливо рассудив, что отвлекаться на неподобающие мысли ему… не подобает. Инструктаж прошел коротко и по делу, основное время заняли уточняющие вопросы его подчиненных и наметки на дальнейшие действия. — Вперед! – напутствовал Дженсен, прошел в свой кабинет, примыкавший к общей комнате отдела, и тяжело опустился в кресло. Прошлая ночь и для него не прошла бесследно, хоть он ушел из клуба гораздо раньше Уиллиса, с довольной улыбкой наблюдавшего за танцами подвыпившей Дианы. Ни к какой девушке Дженсен, конечно, тоже не пошел, а вернулся домой и долго не мог уснуть. Причину своей бессонницы и невеселых дум Эклз вычислил уже давно, но избавиться от нее не получалось. — Среди моих есть еврейская семья, близкие родственники которых были высланы на историческую родину, но переехали в Польшу. Генрих, отвечая на мысли Дженсена, снова оказался перед ним, но уже во плоти. Он не постучал, хотя и должен был – до такой степени открытости Эклз в отношении с подчиненными еще не дошел. Но Мюллер словно не признавал этих границ, оказывался в непосредственной близости от Дженсена слишком часто, лишая того самообладания. — И что? – немного резко спросил Эклз. Генрих нахмурился. — Я подумал, что мы сможем выяснить что-то о комми… — Выясняй, — дернул бровью Дженсен. Генрих правильно истолковал этот знак, вышел и аккуратно закрыл за собой дверь. Дженсен прикрыл глаза и вздохнул. * * * Генрих. В памяти начали всплывать строчки личного дела, которое Эклз уже успел заучить наизусть. Генрих Миллер, двадцать пять лет, рост – 193 см, вес – 95 кг, глаза – каре-зеленые, узкие, раскосые, нос – длинный, заостренный, губы – тонкие, волосы – темно-русые, особые приметы – родинка на левой щеке возле носа… Сухое описание из досье должно было давать в жизни неприметного и некрасивого парня, а на деле все минусы складывались в огромный плюс. Он, несмотря на «острые черты лица», «длинный нос» и «тонкие губы», был весьма привлекателен, приятен внешне и, возможно, внутренне. Привыкший вычислять человеческую душу за секунды, Дженсен сразу увидел, что кроется за иногда вспыхивавшими в глубине глаз искрами и за немного нервным ртом – постоянная готовность улыбнуться. Это видели и другие сотрудники, также привыкшие по мельчайшим деталям узнавать человека, поэтому Генрих быстро стал общим любимцем. По мнению Дженсена, это было неплохо для дела. С другой стороны, это было очень плохо для него самого. Природа наградила Мюллера не только высоким ростом, но и статью, мускулами и хищной грацией, от которой Дженсену иногда становилось не по себе. Под черной тканью формы перекатывались мышцы, походка была мягкой и плавной, на вкус Дженсена даже чувственной. Это и заставляло капитана Абвера, сотрудника Второго отдела Дженсена Эклза плохо спать по ночам и отвлекаться от своих обязанностей днем. Также, это грозило ему непрохождением «небольшой проверки» в спецотделе, потому что каждый раз мысли о Генрихе Мюллере заставляли сердце Дженсена пропускать удары, а руки – потеть. Это, несомненно, не придавало никакой ценности Эклзу как сотруднику контрразведки, поэтому Дженсен тщательно скрывал темную сторону своей натуры. На людях он старался казаться повесой и дамским угодником, что весьма котировалось в тех кругах, куда ввел своего протеже дальновидный и расчетливый Уиллис. * * * Брюс словно на расстоянии услышал мысли своего подчиненного, звонок по внутренней связи раздался, когда Дженсен смотрел на Генриха сквозь стекло между своим кабинетом и общей комнатой. Мысли все никак не шли ровным строем, так, как было привычно. Они скакали от улыбки Генриха к мыслям о Мюнхгаузене, от наметок плана работы до вспыхнувших фантазий от того, как Генрих перегнулся через стол, забирая у сидевшего перед ним Гаррета отчет. Нужно было привести себя в порядок и приняться за дело, и звонок начальника как нельзя лучше этому способствовал. — Зайди, — бросил Брюс и сразу положил трубку. Это озадачило, но Дженсен привык получать информацию не досужими размышлениями, поэтому немедленно отправился к начальнику. В кабинете Уиллис был не один. Рядом с ним сидел незнакомый Дженсену мужчина с нашивкой спецотдела. По чину он был равен Эклзу, но даже Уиллис вел себя с ним как подчиненный, и это было заметно. — О, Дженсен! – на залысинах Брюса виднелись тонкие дорожки от капель пота, что настораживало. – Познакомься… Но гость прервал его. — Дэвид Бореаназ, специальный отдел Абвера, — представился он и вопреки уставному приветствию протянул Эклзу руку, сразу давая понять, что общение у них неофициальное. — Очень приятно, — осторожно ответил Эклз, но руку пожал крепко. — Тоже рад познакомиться, — улыбнулся Бореаназ. – Увидеть, так сказать, лично. Мы как раз о вас и беседовали, присаживайтесь, продолжим втроем. Капитан вел себя в кабинете старшего по званию как хозяин, что было нехорошим знаком. Дженсен сел напротив него, аккуратно положил фуражку на приставной стол, сложил ладони, как примерный ученик на вызове к директору. Он молчал, всем видом показывая, что превратился в слух, и Бореаназ не заставил его ждать, сразу рубанул с плеча: — Дженсен, сколько вам лет? — Месяц назад исполнилось двадцать девять, — четко ответил Эклз. — И вы руководитель специальной службы, хотя для этого нужно быть хотя бы майором? — Этот чин получают только после тридцати, — мягко напомнил Дженсен. – Но моя работа была признана удовлетворительной, и специальным приказом руководство этой службой было доверено мне полтора года назад. — Да, я знаю, что ваш руководитель очень вас ценит, — взгляд, брошенный на Уиллиса, был нечитаем, но насторожил Дженсена, особенно тем, как подобострастно улыбнулся в ответ Брюс. – Поэтому и мы заинтересовались вами. Спецотдел всегда следит за успешными солдатами, и многим, очень многим помогает в продвижении по службе. С вами могло бы быть тоже самое, Дженсен, но, к сожалению… Дженсен чуть наклонил голову, искренне заинтересовавшись резким витком разговора. — Есть некоторые моменты, которые настораживают наше с вами общее руководство. Вам двадцать девять лет, но вы не женаты? — Именно так. — И не имеете постоянных отношений? Дженсен развел руками, признавая это. — Капитан Эклз тот еще ходок, — пояснил Уиллис. – С его внешностью это не удивительно. — Н-да, — задумчиво произнес Бореаназ. – С его внешностью… Взгляд, направленный на Дженсена, был гадким и оценивающим одновременно. Капитан осматривал его так, словно мысленно прикидывал и помечал в рапорте, что объект отличается пропорциональностью черт лица и этим может быть привлекателен для противоположного пола. Другого ни Бореназ, ни кто-либо другой не смог бы увидеть в Дженсене – подтянутом, сметливом, исполнительном и удачливом военном, зарекомендовавшем себя только с лучших сторон. Хотя, возможно это и было подозрительным. — С его внешностью, — вдруг улыбнулся Бореаназ, — действительно было бы неправильным отказываться от доступных удовольствий. Уверен, барышни сами проявляют настойчивость, так? Улыбка его была натянутой, голос преувеличенно весел. Дженсен отмечал это сразу, напрактиковался за время допросов шпионов. Но игру следовало продолжить, и он, кивнув с видом «да, такой вот я счастливчик», мелко рассмеялся следом. Уиллис подхватил это, и все втроем солдаты Рейха являли собой крайне странную картину. — Знаете, Дженсен, — посерьезнел капитан. – Вами очень интересуются наверху, и это уже не секрет. Я был направлен, чтобы лично познакомиться с вами, составить свое мнение. Пока оно положительное. Не разочаровывайте ни меня, ни ваше руководство. С этими словами он поднялся и отсалютовал оставшимся в кабинете Уиллису и Эклзу. — Фух, — тихо выдохнул Брюс, едва за посетителем закрылась дверь. – Кажется, я обосрался. Дженсен уже привык к этой нарочитой грубости, хмыкнул даже, потому что прекрасно понимал, о чем начальник говорит. Ему и самому было не по себе от этого знакомства и странного разговора, напоминавшего чаепитие у Безумного Шляпника. — Я так и не понял, чего он хотел, — признался Эклз. — Я уже говорил, что тобой интересовались, — напомнил Уиллис. – Вот и прислали… Посмотреть на тебя. Говорю же, твоя холостяцкая жизнь не дает кому-то покоя. А с той охотой на ведьм, которая началась после ареста Эванса, было бы глупо надеяться, что тебя не будут проверять. Эклз, блудный сын мой! Дженсен посмотрел на Брюса с опаской. — Я тебе говорю – раскрой этого Мюнхгаузена и женись. И тебе откроются врата Вальгаллы, сын мой, ты попадешь в верхи, а карьерная лестница превратится в лифт! — Я понял, — Дженсен скривился, но от всей души надеялся, что эта гримаса походит на улыбку. – Пойду выполнять. — Жениться? – захохотал Уиллис. — Так быстро – только на Ланг, — и рассмеялся следом, потому что Иоанна Ланг, секретарша Уиллиса, отличалась уродством и страстью к сплетням. Но только ее и одобрила негласно Диана, вторая жена Брюса. * * * Несмотря на показное веселье, к себе Дженсен возвращался почти напуганным и очень настороженным. Попавшийся же на пути Генрих только подкинул дров в костер. Эклз даже сбился с шага, увидев перед собой причину возможного положительного ответа на главный вопрос всех тридцатилетних неженатых мужчин «Испытываете ли вы влечение к лицам своего пола?». Да. Дженсен мог бы сказать «да», потому что Генрих, увидев его, улыбнулся так, что зашкалил пульс. Эклз ненавидел себя за эту слабость, еще ни к кому и никогда он не испытывал подобного. Только в далекой юности, едва поняв, что на самом деле происходит с ним в школьной раздевалке или общей на всех мальчишек класса спальне. Но уже тогда запрещал себе думать о подобном, и сделал так же сейчас. Когда Генрих подошел, сжимая в кулаке какой-то листок, Дженсен уже привел в порядок и мысли, и дыхание. — Появилась новая информация? — Э, нет, — сбился с шага Генрих. — Тогда откуда такая довольная улыбка? Дженсен знал, что срывает на Генрихе злость из-за своих собственных фантазий о нем, но ничего не смог поделать. — Простите, капитан, больше не повторится. Мюллер притормозил, норовя вытянуться в струнку перед суровым капитаном, но Дженсен нервно мотнул головой, и они продолжили движение. — Так что у вас? — Те евреи, о которых я говорил, завтра они уезжают, я подумал, что лучше пообщаться с ними лично… — Поехали, — решительно развернулся Дженсен. Генрих остолбенел. — Вы… Со мной? — Что не ясно, Генрих? Да, едем вместе. Это дело на особом контроле, и я хочу знать о нем все. Вы идете? Мюллер в несколько шагов догнал успевшего отойти Дженсена. — Конечно. Сидеть рядом с Мюллером в машине было еще худшим наказанием, чем даже видеть его каждый день через стекло кабинета или общаться на совещаниях. Чуть было стихнувшее из-за злости и темного страха вожделение нахлынуло с новой силой. Колено Генриха касалось ноги Дженсена на поворотах, от форменного кителя пахло чем-то горьковато-пряным, и Эклз то и дело ловил себя на том, что задерживает дыхание, сохраняя в себе этот запах. Голову кружило, подводило живот, а ладони то и дело приходилось вытирать о брюки. — Капитан, вы нездоровы? Голос Мюллера был тих, настолько, что слышал его только Дженсен. Но шепот получился не заботливым, а даже интимным, ласкал мягкой пуховкой обнажившиеся нервы. Дженсен сморгнул стекшую на веко каплю пота и сухо ответил: — Я в порядке, лейтенант. — Простите. Генрих отодвинулся, совсем немного, но Эклз больше не чувствовал тепло его тела через двойной слой ткани, и от этого стало пусто. На очередном повороте Дженсен, кляня сам себя, съехал по сиденью левее и снова оказался рядом с Мюллером. Тот не отодвинулся снова, да и некуда было, и весь остаток пути Дженсен думал не о работе, а считал, сколько раз он касался бедра Генриха. Это было очень глупо и очень неправильно, настолько, что затихшая было злость проснулась снова. Выходя из машины, Эклз так хлопнул дверью, что даже вечно невозмутимый шофер Виктор укоризненно посмотрел на шефа. — Куда дальше? Дженсен презрительно осмотрел бывшее гетто. Евреев начали селить здесь почти двадцать лет назад, но сейчас, когда их выселяли с материка на историческую родину, эти кварталы опустели, превратились в подобие городов-призраков. В одинаково убогих панельных домах-коробках с каждым днем оставалось все меньше жителей. В том, куда направился Мюллер, видимо, оставалась только одна семья, назавтра уезжавшая из Америки. — Господин Мюллер? В щели приоткрытой на длину цепочки двери Дженсен увидел глаз, кусок щеки и растрепанные седые вихры на виске. — Да, это я, открывайте. — Да, да, конечно, — раздался кряхтящий старческий голос, следом за этим скрипнула дверь, и Генрих, кивнув жиду вместо приветствия, вошел внутрь. – А кто с вами?.. — Капитан Эклз, Голдблюм, но не думаю, что это знание вам пригодится. Мюллер в общении с низшими становился жестким и суровым, и это было Дженсену по душе. Глядя на него, Эклз позволил себе намек на улыбку, но именно она дала старому жиду возможность подумать, что незваные гости не причинят ему вреда. — Напомните, Голдблюм, кем работает ваш брат? Генрих, брезгливо отряхнув платком мягкую подушку кресла, сел в него, чувствуя себя хозяином в доме. Дженсен тоже не стал церемониться и уселся на диван, а старик остался стоять посередине комнаты. Наметанным глазом Эклз понял, что закрытая дверь в соседнюю комнату – не преграда для любопытно-испуганных глаз остальных домочадцев. Дженсен пристально посмотрел на едва заметную щель между дверью и косяком, и за стеной тихо вскрикнули, донеслось едва слышное копошение. Голдблюм, испугавшись тоже, отошел к двери и закрыл ее плотно, в его взгляде, брошенном на Дженсена, были страх и мольба. — Голдблюм? – отвлек его Генрих. – Вы ответите? — Да, господин. Мой брат работает уборщиком в мэрии Варшавы… — Вы врете, Голдблюм, — с хищной полуулыбкой, скривившей тонкие губы, Мюллер стал еще привлекательнее – на извращенный вкус Дженсена, конечно. – Ваш брат работает в польском управлении комитета безопасности Евразийского союза. Старик побледнел. Дженсен едва слышно хмыкнул, и Генрих, поняв, что его поддерживают, продолжил давить. — Вы решили соврать нам, Голдблюм? Вы не знаете, чем грозит это вам и вашей семье? Нарочитое «вы», которым пользовался Генрих, словно молотком прибивало старика к полу. Дождавшись, пока жид станет бледен настолько, что сравняется цветом лица с сединой, Мюллер задал основной вопрос: — Нам нужна информация от него. Думаю, что за жизнь племянников и вашу мистер Голдблюм-младший сможет нам ее предоставить. Или я ошибаюсь? — Не… — еврей откашлялся. – Не знаю, сэр, мне неоткуда знать. — У вас появился шанс проверить вашу братскую любовь. Мы хотим получить информацию об агенте Мюнхгаузене. Думаю, что какие-то слухи, донесения или вполне конкретные данные могут быть в распоряжении вашего дражайшего брата. А раз они есть у него, то можно предположить, что они могут оказаться и у нас. Например, к завтрашнему утру. — Господин… лейтенант, — старик поперхнулся и закашлялся, хрипло и крепко. – Сэр, простите, сэр, но… — Но? – сурово посмотрел на него Генрих. — Я уезжаю завтра, господин, мы не сможем… Он не успеет… — Успеет, — утешил его Мюллер. – Потому что завтра вы никуда не уедете. Вы останетесь здесь, Голдблюм. До тех пор, пока ваш брат не добудет нужную нам информацию. Или до тех, пока волны отлива не унесут в открытое море трупы вашей семьи. Генрих поднялся, навис над сжимающимся от каждого его слова стариком. Дженсен же подниматься не спешил. Увиденное его даже развлекало. — А вы будете махать им вслед белым платочком. Вы поняли меня, Голдблюм? — Да, господин, — и одновременно с этим из-за двери раздался задушенный всхлип. Окончательно уничтожив седого еврея, оба военных покинули его квартиру. До машины они дошли в полном молчании, только Дженсен, спускавшийся следом за Генрихом, сверлил взглядом его спину и не мог отвести глаз. Этот потайной Генрих, появляющийся словно из темных углов его сознания, заводил Эклза еще сильнее. И не меньше – восхищал. С такой хваткой, такой безжалостностью Мюллера ждали только победа и подъем по карьерной лестнице. Он мог бы быть идеальной парой карьеристу Эклзу. Мог бы. Если бы был женщиной. * * * Второе заседание за день было непривычным, но и повод для него соответствовал. Дженсен сидел напротив Брюса, слушал внимательно выступление Нейманна и делал пометки на лежащем перед ним листе. Брюс просто водил ручкой по бумаге, рисовал на нем какие-то абстракции, частенько их зачеркивая и начиная заново. У каждого был свой способ внимательного слушания. Эклз полагался на записи, которых, к слову сказать, было пока немного. — Полученные данные можно резюмировать так: агент “Мюнхгаузен” является тщательно охраняемой тайной. Его задачи всегда строятся вокруг наземных объектов промышленного назначения, в основном, фармацевтического. Акция в Италии была отличной иллюстрацией этого. Каждый выпад Мюнхгаузена направлен на уничтожение или срыв работы непримечательных на первый взгляд заводов. Но в итоге получается, что его саботаж уничтожает или откладывает разработки военного назначения. На данный момент мы подозреваем, что целью Мюнхгаузена является завод “Фарма Си Инк”, на котором эта корпорация производит противовирусные препараты. Официально. Мюнхгаузена же интересует как раз неофициальная часть работы. А нас интересует он сам. Его возраст, пол, а тем более, внешнее описание и приметы выяснить не удалось. Поэтому он принят в разработку на основании слухов и имеющихся крох информации. Здесь Джеррод сделал паузу, чтобы смочить горло, но под напряженными взглядами руководителя и коллег подавился первым же глотком. — Простите, — он вытер потекшую по подбородку каплю воды и продолжил: — Итак, по слухам, полученным нами у европейских коллег и агентов, мы знаем, что агент «Мюнхгаузен» — мужчина 25-30 лет, с хорошей боевой подготовкой, высоким уровнем интеллекта и актерскими навыками. Это позволяет ему проводит операции или в одиночку, или используя минимальную помощь извне… — Про актерские данные – это твое лирическое отступление? – спросил Дженсен. — Нет. Нейманн положил перед глазами другой лист, черневший мелким шрифтом доклада. — Почти все его операции – это операции внедрения. Он проникает на нужный объект под видом работника среднего звена с достаточным для его задач уровнем доступа. После нескольких дней работы под прикрытием в стратегически подходящей точке оказывается мина, уничтожающая имеющиеся образцы. Или вирус, уничтожающий разработки. Или иной сюрприз, уничтожающий созданное на заводе или в лаборатории. — Но если он оказывается под видеонаблюдением, общается с коллегами, где-то живет, обедает, просто ходит, то должны быть люди, которые его видят! Неужели нет словесных описаний или снимков? Нейманн вздохнул и сел за круглый стол, за которым слушали его доклад коллеги. Началось обсуждение, а его лучше было проводить лицом к лицу, а не в положении не подготовившегося к уроку ученика. — Нет, — с едва заметной ноткой превосходства ответил он Дженсену. Чином и должностью они были равны, но привилегированное положение Эклза давало тому иллюзию власти над Нейманном, чего тот очень не любил. И сейчас зарвавшегося Дженсена нужно и можно было поставить на место. – Именно поэтому я и говорил о его актерских способностях. При этом ему удается или загримироваться, или же просто выглядеть так, что у свидетелей потом не остается никаких иных описаний, кроме «Он был клевым парнем». Также хочу заметить прекрасную восприимчивость к языкам. Он не просто знает все нужные для работы языки – это легко сделать с помощью мнемо— и гипнопрограмм, но изучает и необходимые диалекты. В предпоследнем случае, в операции под Аугсбургом, он выдавал себя за шваба. При этом он прекрасно владел их жаргоном, диалектом и другими нюансами так, что носители языка не заподозрили его в обмане. * * * — Мы ему рекомендацию пишем или обсуждаем, как этого комми взять за яйца? – рассердился наконец Уиллис. – Дальше только по делу! Дженсен выразительно приложил ладонь ко рту, показывая, что он замолкает. Нейманн же вернулся к рассказу. Именно рассказу, потому что для донесения его информация была уже неподходящей. — Основной приметой остается рост. 193 сантиметра – рост немалый и заметный… Дженсен тихо хмыкнул, но в образовавшейся паузе звук показался громким. Нейманн с ненавистью посмотрел на него, но замечания не сделал и продолжил: — Но это единственная официальная примета. В остальном Мюнхгаузен оказался темной лошадкой. — Прекрасный доклад, — Дженсен пару раз негромко ударил ладонями друг о друга. Его разозлила нехватка информации, которую официальными путями пытался добыть отдел Нейманна. Именно с полученной от них информации и начинал свою работу отдел Эклза. А сейчас получилось так, что работать было не с чем. Нейманн был бессилен, у Дженсена не было зацепок, а агент комми уже вовсю ходил по земле их родины и готовил удар. — Это все, Джеррод? – спросил Уиллис. Тот кивнул. – Тогда совещание объявляю законченным, с новыми полученными данными – сразу ко мне или Эклзу. С этими словами Брюс поднялся, поманил Дженсена за собой, и они вышли. Нейманн за их спинами тихо вздохнул, но цепкий слух Эклза уловил его. — Что думаешь? – отвлек от дум Брюс, едва за ними закрылась дверь. — Что Нейманн затрахал своей немощью, — честно ответил Дженсен. – Поручи это дело мне полностью. Я все сделаю сам. Ненавижу быть зависимым от чужого идиотизма! — Спокойно, — осек его Брюс. – Джеррод делает то, что может… — То есть — ничего, — буркнул Эклз. — Но у него мало связей и фактов для добычи информации. Поэтому я склонен с тобой согласиться. Это дело теперь полностью твое. Сам будешь отвечать за поимку этого комми. В случае удачи, ты знаешь, перед тобой откроются многие двери. А если слажаешь, — Брюс остановился, и Дженсену пришлось остановиться тоже. Теперь они стояли посередине пустого коридора лицом к лицу, и голос Уиллиса стал тихим: — Наказание тоже будет щедрым. Простой проверкой у Бореаназа не отделаешься. Брюс шел по коридору, четко печатая шаг, а Дженсен, отставший от начальника, невидящим взглядом смотрел в неестественно прямую спину и думал о прозвучавших словах. Слишком много всего было в этот день и еще больше ждет его завтра. О том, что может случиться через неделю, Дженсен пока боялся даже думать. Решив не возвращаться к себе, он отправился домой, чтобы в тишине и спокойствии поразмыслить над тем, что узнал. * * * Дома было тепло и тихо – идеально для Дженсена. Он и выбирал себе жилище с надеждой на это. Квартал был «для своих», проверенный. Здесь тоже жили работники из Рейхстага, но в основном клерки средней руки, семейные, неспешные. Весь квартал находился под охраной, сюда не могли проникнуть недочеловеки, даже будь кто-то из них прислугой. Работали только белые, по одной горничной и няне на три дома, успевали справиться со всеми обязанностями. До того, как допустить их к работе, каждого из обслуги проверял небольшой выделенный комитет спецотдела. Это был не город, где в высотках или отдельных районах не брезговали пускать – пусть и на грязную работу – неуехавших евреев, а тем более — черных. Нет, в квартале Дженсена все было пристойно, купить здесь даже небольшой домик было престижно, да и приобретался он Эклзом с таким расчетом. Тот же Уиллис жил в ближайшем пригороде, в поселке высших чинов. Дальше, ближе к природе, находились дома высшего руководства, которому не страшны были никакие пробки – на работу они добирались на вертолетах. Так получалась своеобразная карьерная лестница. От городских квартир – к тихому семейному кварталу, а дальше – к отдельному поселку или, если дойдешь до вершины, – к отдельно стоящим особнякам в охраняемой парковой зоне. Даже на собеседованиях задавали не вопрос «Кем вы видите себя через пять лет?», а «В каком квартале будете проживать?». Дженсен знал правильные ответы и говорил, не сомневаясь, поэтому был уверен в том, что уже через пару лет окажется соседом Уиллиса. Конечно, для этого нужно было сначала жениться, но при мыслях об этом настроение сразу портилось, а сейчас хотелось побыть одному и отдохнуть. Шторы были задернуты плотно настолько, что за день в гостиной не было ни одного луча света. Кондиционер к приходу Дженсена домой уже установил приемлемые двадцать два по Цельсию, не больше и не меньше, а снова идеально. Эклз лег на диван, закинул ноги на подлокотник, правую руку – под голову, а левой нащупал на полке кофейного столика покет-бук еще доисторических времен – Брюэр, «Планета КаПэкс». Нашел ее Дженсен совершенно случайно, в закрывающемся букинистическом магазинчике старого еврея Шварца, и прихватил с собой на память. Тот день был кое в чем примечателен для Эклза, а такие артефакты – ощутимые, несущие в себе воспоминания о конкретном дне, всегда возвращали его к пережитому. В мире Дженсена не существовало гомосексуальной порнографии, ничего, что могло бы пойти наперекор закону о чистоте крови, только воображение. Если бы Эклз увидел что-то подобное, даже просто заподозрил о существовании порно, он первым бы и уничтожил его. На глазах начальства, конечно, чтобы еще раз подчеркнуть свою лояльность и верность идеалам. Но даже воображение иногда подводило, поэтому Дженсен пользовался вещами, пробуждающими память. Сын букиниста Шварца был очень благодарен молодому капитану за то, что тот позволил его семье живыми и целыми покинуть страну, пусть и без денег и ценностей. Вместо «Спасибо» он встал перед Дженсеном на колени и сказал, что готов на все. «Все» оказалось не слишком умелым, зато настоящим минетом. Еврейчик даже возбудился, а Дженсен спустил как мальчишка, едва увидев, как тот неловко дрочит себе. Но отсутствие опыта дало о себе знать некоторой неаккуратностью, пара капель спермы Эклза и мальчишки Шварца оказались на книге, и Дженсен, все из-за привычки иметь напоминания, прихватил ее с собой. И вот сейчас, как много раз до этого, он возвращался в тот день, когда, возбуждаясь, наблюдал за копошением у его ног усердного еврейчика. Сосал тот сильно, видно было, что старался. Картинка перед внутренним взором была нечеткой, обстановка то и дело менялась, и к этому Дженсен уже привык. Но необычным было то, что вместо лица Шварца он увидел лицо Генриха. Никогда еще Дженсен не позволял себе даже в мыслях оскорблять кого-то из коллег грязными фантазиями. Еврейчик – это другое, это недочеловек, он сам тогда попросил себе за щеку член и был достоин этого. Эклз позволил ему отсосать, но видеть на его месте Генриха было… Слишком хорошо. Дженсен завыл через закушенную губу, мысленно смотря сверху вниз на знакомое до боли лицо – родинку у острого носа, сведенные у переносицы брови, открытые глаза в опушке коротких, но густых ресниц, и губы – блестяще-розовые, вытянутые овальной «О», скользящие по его члену. — Черт! Дженсен воскликнул это шепотом, боясь разрушить громким звуком горячую фантазию, но она был слишком реальной. Сжав руку горстью на головке, Дженсен чувствовал, как вытекают капли спермы, скользят по мокрой от пота ладони. Оргазм был сильным, как никогда, даже спуская в рот или задницу своих любовниц, Эклз не чувствовал себя лучше. Дыхание выравнивалось с трудом, пришлось задержать его на минуту и начать заново, словно запуская легкие с нуля. Дженсен вытер сгибом локтя бегущий по лбу и векам пот и поднялся, держа на весу вымазанную собственным семенем руку. Было противно и стыдно за себя, но тело – парящее, словно дышащее каждой клеткой – чувствовало себя отлично. Дженсен пошел на сделку с совестью, доказав себе, что в разум пока нельзя внедрить «жучки», что ему ничего не угрожает только из-за того, что он кончил от фантазии о Генрихе, и постепенно успокоился. Горячий душ смыл последние сомнения, и спать Дженсен лег полностью довольным человеком.