Из-за нас упадёт Лондонский мост

      Неизвестно, кто был автором оленя на чашке-супнице, но Бьёрн пожал бы этому человеку руку, потому что нет в мире более достойного рисунка, описывающего владельца этой самой чашки.       Ручки чашки были горячими, так и норовя обжечь Бьёрну пальцы; суп под крышкой — ароматным, что хотелось наплевать на все приличия и съесть самому, хотя бы от бессильной и какой-то совсем уж тихой злости; глаза оленя смотрели на Бьёрна с укоризной.       — Я могу отнести сам, — произнёс Уббе и уже руки потянул.       Бьёрн покачал головой.       — Сам отнесу, — буркнул он и удалился с кухни, пока не нарисовались остальные, чтобы поглядеть на грядущее представление. Впрочем, надеяться, что Билли, Вилли и Дилли не будут маячить за углом, не приходилось.       Бьёрн остановился перед дверью и прислушался, в тайне надеясь, что ничего не услышит, открыв — никого не обнаружит, оставит чёртов суп и уйдёт. Или съест со спокойной совестью, потому что, ей-богу, вернувшись с работы, он даже чаю не выпил, а вот, несёт оливковую ветвь в чашке с оленями. Кто бы ценил.       Они разосрались так, что Бьёрн просто диву давался, как выдержали стены. И дверь, которой Ивар саданул в лучших традициях своего сучьего характера, укатив на коляске, как тогда понадеялся Бьёрн про себя, куда-нибудь, откуда мерзкие младшие братья не возвращаются.       — Вы достали, оба, — проникновенно поделился тогда Сигурд и снова уткнулся в планшет. Застал весь концерт во всём великолепии только он, зато Бьёрн мог представить, какими подробностями обросла эта мифическая битва при рассказе вернувшимся с учёбы-тренировки-работы-хель-разбери-откуда братьям.       Бьёрн слышал его сбивчивый шёпот, сидя за столом на кухне с кружкой остывшего и покрывшегося плёнкой чая, и хотел крикнуть, чтобы Сигурд говорил громче, а то ж послушать хочется, как Бьёрн тут зверствовал и младшему брату кости ломал. Будто мало у Ивара этих дефектных костей при рождении было, ущербность которых он вполне успешно компенсировал острым языком и отсутствием тормозов.       Будто мало у Бьёрна проблем помимо семьи, где каким-то образом курицей-наседкой стал именно он.       За спиной раздалось покашливание. Бьёрн обернулся, напарываясь на Уббе. Показал средний палец, быстро открыл дверь и скрылся в комнате, запоздало подумав, что надо было постучать. Затем пришёл к мысли, что и без того много чести для этого мелкого мудака, от которого у Бьёрна вечная мигрень; который в образе вечной королевы драмы нашатался под ливнем и который, блять, заболел.       А сейчас спал, зарывшись в кучу одеял, как птенец. Бьёрн прислушался к чужому хриплому дыханию, перебиваемому тихим посапыванием. Кому-нибудь это могло бы показаться милым, но Бьёрн знал, что под всем этим ворохом спит его личное осатаневшее проклятье.       Поставив чашку на прикроватную тумбу, заваленную конвалютами таблеток, пустой чашкой и запутавшимися наушниками, Бьёрн помешкался: уйти он мог, но суп тогда остынет, ещё не хватало разосраться по этому поводу с Уббе.       — Эй, — он потолкал коленом спящее где-то в недрах этого кокона тело. — Я слышу, что ты проснулся.       Прошло не меньше минуты, прежде чем Ивар вынырнул, щуря воспалённые глаза. Бьёрн, не успев задуматься, тут же ощупал его горячий лоб и пышущие жаром виски. Из всей их большой, не очень крепкой и мужской семьи Ивар болел чаще всех, неспособный похвастаться здоровьем вообще. Это если не говорить о ногах. За все прошедшие годы Бьёрн мог с уверенностью заявить, что вместе с Уббе способен вылечить младшего от любой херни, кроме ебанутого характера.       — Не помру, — хрипло отозвался Ивар и тут же закашлялся, прикрываясь одеялом.       — Уббе тебе суп сварил, — Бьёрн кивнул на чашку. Ивар хмыкнул, садясь на кровати и снова кутаясь, как гусеница.       — Видимо, всё не так плохо, раз он не передал мне вискарь, как в тот раз, — Ивар взял чашку в руки, грея ладони о пузатые бока и не спеша открывать. Оглядел оленя и поднял глаза на Бьёрна.       — Твоя чашка, — заметил тот. — И в тот раз ты сломал ногу.       — Хвитсерк подарил. Не стал высказываться в лицо, решил выдавать всё, что он обо мне думает, через подарки, — Ивар повёл плечом, из-за чего край одеяла сполз, и передёрнулся.       Бьёрн смотрел на его острую ключицу долгие мгновения, думая, дошли ли они до той степени умиротворённости, чтобы…       — Ты мудак, — сказал ему Ивар, перехватывая взгляд. Шмыгнул носом. — И я мудак. Тяжеловато вместе живётся.       — Кто тебя просил лезть под этот дождь? Не мог как все нормальные психопаты уехать к себе в комнату?       — Нормальные психопаты не уезжают к себе в комнаты, они идут за топором в гараж, — парировал Ивар и добавил, буркнув: — Это тебе назло.       Бьёрн вздохнул. Потёр переносицу. Подумал о том, что он старший, должен быть умнее, спокойнее — и прочая мотивирующая хрень, призывающая быть сдержаннее, которую пишут во всяких буклетах в органах опеки, где он проторчал слишком много времени, пока вся эта канитель с передачей прав не закончилась. Если призадуматься, случилось это будто в прошлой жизни. Но углубляться в собственные воспоминания не хотелось.       Наконец, Бьёрн поправил одеяло на этом ублюдке и залез к нему на кровать, устраиваясь рядом.       — И за это ты поделишься со мной супом, — Бьёрн тыкнул в чашку пальцем. Кажется, олень уже не смотрел так укоризненно.       Ивар вскинул бровь.       — Тут одна ложка и я заразный.       Бьёрн фыркнул.       — Я, скорее, от твоего яда сдохну, — возвестил он, наблюдая за тем, как Ивар прячет довольную улыбку за ободком чашки. — Но ещё раз так сделаешь, и я надеру тебе задницу.