Из-за нас упадёт Лондонский мост

...ненависть выжигала ему нутро, распаляла и заставляла двигаться вперёд — шаг за шагом, несмотря на боль, отзывающуюся в каждой кости. Ивар ощущал, как вместо крови внутри разливается яд змея, сцеживаемый с клыков только при виде ненавистных лиц. Ивар видел Бьёрна — сурового и непоколебимого, как фьорды и молчаливые в своей суровости скалы. Видел стылый взгляд, скользящий по нему, будто примеривающийся для удара. И тем сильнее хотел схватиться за стрелы, натянуть тетиву лука и пронзить острием аккурат в переносицу. Чтобы глаза эти, въедающиеся в него ответной яростью — замёрзшей и обжигающе-ледяной, — больше ничего не увидели. — Брат мой, — произнёс Ивар и осклабился, шагнул ближе, раскрывая руки словно в объятии, что и топор бы в грудь вонзить и выкорчевать сердце. Но он знает — Бьёрн так не поступает. Сталь обнажилась с звонким скрежетом о ножны. Ивар направил острие брату в лицо. Посреди поля битвы — поля, усеянного смертью. И улыбнулся. — Я пришёл положить конец всей этой ненависти. Бьёрн подался вперёд, как оголодавший хищник, мнущий лапами землю перед прыжком. — Конец у неё может быть только один, — ответил Бьёрн громогласно и раскатисто, словно непогода жила в его лёгких, вырываясь громом. Он нависал над ним нерушимым роком, но Ивар выше вздёрнул подбородок и скалиться не перестал. — И он уже предрешён, — произнёс он, выпуская из пальцев клинок, чтобы другой, укрытый под рукавом вошёл в плоть с хрустом и хлюпаньем. Не ломаясь о каменную грудь, не отскакивая — брат его был из мяса, костей и крови. Жизни, что алым окрасила Ивару ладони.

***

Бьёрн с трудом разлепил веки, пытаясь одновременно выяснить, что его разбудило и какое нынче на дворе столетие. Календаря рядом не оказалось, а телефон очевидно затерялся где-то в недрах разбросанной одежды или вовсе — утопился в бокале с шампанским, не выдержав рагнарссоновского величия. Не впервой. Судя по сыплющему за окнами снегу, накануне они-таки встретили очередную смену годовых чисел. С шумом, гамом, литрами выпивки, салютами, ужасным караоке и громко лопающимися конфетти. И теперь — звенящей с похмелья головой и желанием сунуть два пальца в рот, чтобы выблевать насравшего где-то в глотке мелкого грызуна. Противный жар, разливающийся волнами по телу, лишь усугубил и без того приятные ощущения. Бьёрн проморгался, а затем, наконец, обратил внимание на свой вечный и неугомонный раздражитель, вертящийся в кровати, словно мировой змей, по счастливому стечению обстоятельств оказавшийся на раскалённой сковородке. — Эй, — позвал Бьёрн. Ивар перестал вертеться и посмотрел на него так, что стоило бы припомнить, не сказал ли он ночью, будучи бухим вусмерть, чего-нибудь лишнего? Например, о бывших. Или о бывших. Или о том, как к нему клеились в последней поездке и настойчиво совали номер телефона в карман брюк. Или в штаны пытались залезть? Кажется, та девчонка упорно именовала себя его удачей, которая случается один раз за всю жизнь и надо хватать её немедленно и не раздумывая. Бьёрн с трудом в тот миг удержался, чтобы не ответить, что ему однажды свезло и везёт по сей день, вот, рядом лежит — удача его окаянная. — Чего ты бесоебишься в этот безбожно ранний час? — проворчал он, с усилием протирая глаза и заставляя шестерёнки мало-мальски скрежетать. — Мне приснился странный сон, — буркнул в ответ Ивар и снова перевернулся, распсиховался на одеяло и был таков. Судя по его помятой морде и разлившейся синеве под глазами — странный сон своим существованием доканывал его не первый час. Бьёрн возвёл горе-очи. Ну почему его брат в первую ночь года не может спать, как убитый и проспиртованный алкаш? Он вздохнул: — Насколько от одного до поддавшегося в благотворительность Сигурда? Ивар скривился от столь прекрасных перспектив. А затем уставился в потолок, нахмурившись. — Я тебя ненавидел. Брови Бьёрна поползли вверх в высшей степени удивления, на кою была способна его скупая мимика. — Ты серьёзно? Ивар зыркнул на него. — Я тебя и без того ненавижу, не обольщайся. Этот статус-кво стабилен, как мои бесполезные ноги, — продекламировал на одном дыхании, показывая, что каким бы ни был там сон — сучизма из Ивара он не выбил. — Но там было что-то другое. И время другое. И... Я убил тебя, Бьёрн. Причём ни разу не достойно. — Разве что в снах тебе это и остаётся, — Бьёрн хмыкнул. — Ну и что в этом такого? Тебе же до всего... нашего снились подобные вещи? Когда ты пылал ненавистью и считал меня корнем всех твоих проблем? Ивар, право, посмотрел на него, как на нечто, не развившееся до нужной ступени эволюции и оказавшееся с ним в одной постели по какому-то нелепому и вопиющему случаю. — Нет, кусок ты куска, — медленно и с расстановкой ответил Ивар. — Ты меня бесил, да и бесишь до сих пор. Но то... Бьёрн вздохнул ещё раз и поступил мудрейшим образом: накрыл ладонью его рот. Ивар горячо выдохнул и возмущённо уставился, сверкнув воспалёнными глазами. Больше ж всех выпил на спор, идиот. Откуда столько энергии на анализирование каких-то кошмаров? Оставалось радоваться только тому, что от них обоих несло за версту, но не для друг друга. Сомнительный повод, но всё же. — Полагаю, то, что тебя беспокоит моя возможная кончина, — добрый знак, — начал Бьёрн, с огромным трудом выискивая слова и сопоставляя их в конструктивные выражения. — И я стану беспокоиться, когда ты решишь, что это-таки неплохая идея. Ивар закатил глаза. То было отнюдь не добрым знаком, сигналящим, что следует убрать руку, пока в неё не впились чужие зубы. Но Бьёрну было глубоко положить на все колючки младшего брата. С невозмутимым видом он подгрёб его к себе и навалился сверху расслабленной тушей — раскалённой и тяжёлой. — Блять, Бьёрн! — и то был громогласный вопль, приветствующий начало нового года. Бьёрн проигнорировал попытки из-под него вылезти, смачно зевнул и закрыл глаза. Ивар под ним перестал пытаться сломать ему рёбра и проклясть поцветастее. Затих в своей неуёмной агрессии. — Спи, головная моя боль, — сонно произнёс Бьёрн. — Буду защищать тебя от кошмаров.