Шварцвальд с вишенкой

Хищные звери подступали со всех сторон: отвратительные гиены, выглядящие бешеными волки и тигры с воспалёнными злыми глазами. Из оскаленных пастей удушающе воняло, грязная шерсть кишела паразитами. Вдруг хищники почти одновременно взревели, их огромные клыкастые рты разинулись особенно широко и словно вывернулись, хрустя выламываемыми костями, жёлтые зубы окрасились красным, страшные хрипы прозвучали, как стоны. Дрожь отвращения прошла по позвоночнику, смазала картину. Всё вокруг размылось, распылилось. Густав всхрапнул и раскрыл глаза. От неплотно задёрнутых штор узкой полосой шёл серый свет, предупреждающий скорое утро. На груди лежал рыжий Рыся и удивлённо таращился на хозяина зелёными глазищами. Густав глубоко вдохнул, приподнимая невесомого котёнка. «Надо меньше на ночь Кинга читать», - промелькнула мысль, зацепившись за лежащий на столе тёмно-синий томик. Рыся вытянул все четыре лапки, сладко зевнул нежно-розовым треугольником рта, зажмурился. Сначала тихо, а потом всё громче заурчал-затарахтел, всем своим видом подтверждая полнейшую безопасность бытия. Густав слушал своё постепенно успокаивающееся сердце и ритмичное урчание, и понемногу погружался в уютный сон. Тетя Лотта сидела на террасе, пила крепкий-прекрепкий, «как любила принцесса Фике» кофе, хрустела солёными бретцель и рассказывала молча заваривающему чай племяннику, как раньше всё было лучше – кофе ядрёнее, солнце ярче, а молодежь умнее. Густав держался, вдыхал чайный аромат, косился на вскрытую с вечера пачку пижонских «Vogue» на комоде, решая, закурить при даме или не провоцировать. Терпение заканчивалось вместе с чаем, тётка виртуозно разводила Густава на утреннюю эмоциональную встряску. Наконец, внезапно и точно затронула нужную струну, заговорив о безмозглых парнях из тренажёрных залов, на которых «пахать надо». Густав вспылил и почти высказался, но вовремя смахнул на пол салфетницу и кинул чашку в мойку, не позаботившись об её благополучном приземлении. Скатился по крутой лестнице вниз. В сад, впрочем, вышел уже спокойным - вспыхнув, Густав ощутил себя бодрым и готовым к новому дню. Утренние или вечерние перепалки с тётей Лоттой уже давно вошли в привычку, и Густав, не отдавая себе отчета, даже скучал по ним осенью и зимой, когда родственница отбывала в свою благополучную западную Германию. Мама сидела в кресле-качалке под старой яблоней. Рядом, в красивой плетёной корзинке, маскировался под пушистый рыжий клубочек котёнок и осторожно трогал лапкой яркие шерстяные шарики, приготовленные для детского пледа. - Ты почему встала так рано? – Густав приобнял маму за плечи. Мама задумчиво улыбнулась, бережно погладила высокий живот с созревающей сестрёнкой. - Жарко, солнечно. Захотелось подышать на улице. - Принести лимонада? – заботливо спросил Густав. Мама покачала головой. - Пока не хочется. Скоро Лотхен придёт. Слышала, вы уже побушевали. - Твоей дорогой сестре стоило родиться змеёй, поядовитее, - заметил Густав. - Как и тебе, - весело засмеялась мама. Парень хмыкнул – характером он, и правда, удался весь в тётку. Получив ласковый поцелуй, Густав прошёл по насыпной мелкогалечной дорожке, аккуратно обогнул пачкающий сверху чёрным и сладким тутовник и разлапистую перепончатыми листьями, неизвестно на кой ляд посаженную банановую пальму. С немецкой педантичностью дождался, пока на мобильнике высветится 6.00 и плавно отпер дверь в тёплый, вкусно пахнущий специями цех. Мини-пекарня «Гретхен и Лотхен» на популярном курорте Чёрного моря открывалась ровно в восемь утра. Стараясь не думать о предрассветном кошмаре, Густав автоматически исполнил двухчасовой привычный ритуал: привёл к идеальной чистоте и готовности оборудование и основное рабочее место, вызволил из холодильника ночное тесто, разложил, обласкал и приготовил к дальнейшим манипуляциям. Несколько раз проверил документацию по остаткам, привозам и списаниям. Напротив двух позиций поставил жирные знаки вопроса, решив обсудить с мамой – своим непосредственным начальником, а до этого – с бухгалтером, которая как раз сегодня решила нагрянуть на работу пораньше. - Привет, Иришка! – Густав улыбнулся и посмотрел поверх очков на легкомысленно одетую темноволосую молодую женщину. Персонал пекарни подобрался случайно, постепенно и по обстоятельствам, но оказался идеальным, как экипаж космического корабля. Ирина была хитра и изворотлива, как Локи, привлекательна, влюбчива и падка на всяческие жизненные приключения. Повинуясь душевному порыву, мама Густава помогла ей, оставшейся после банальной бабской истории с любовником-аферистом без квартиры, средств к существованию, но с мелким ребёнком на руках. Гретхен до сих пор удивлялась и радовалась провидению, поскольку обрела в лице благодарной Ирины не только отличного и преданного бухгалтера, но и толковую подругу. Кондитер Манюня, на контрасте, представляла из себя благополучную интеллигентную женщину-математика, которая ровно плыла по жизни, постепенно приобретая всё, о чём мечтала с юности: прекрасного мужа, здоровых умненьких дочек, дом у моря и, апофеозом – возможность заниматься любимым делом, не имеющим ничего общего с основным образованием. В своём увлечении кондитерским искусством они с Густавом совпадали полностью, и парень всячески сдерживал свои темпераментные порывы, чтобы не испортить ровные отношения с талантливым пекарем-самоучкой. Зато с Галей и Верой можно было пошуметь от души - кубанские сестры-казачки вот уже третий год приезжали в мае и работали до конца октября, до холодного моря. За бойкими девицами приглядывал дядько Виталя, высокий черноглазый малоросс и дальний родственник, по утрам варил кукурузу тут же, в саду, а потом с шутками и прибаутками продавал её на пляже отдыхающим. Из торгового зала послышались залихватские, не совсем цензурные напевы. Ирина и Густав подняли взгляды от обсуждаемых страниц, одновременно засмеялись. - Сегодня Галя! – озвучил общую мысль Густав. Именно старшая из ядрёных красоток всегда громко пела, когда до открытия убиралась в торговом помещении. К восьми часам ароматы сладкой выпечки вырвались из цеха, разнеслись по небольшому торговому залу, просочились на улицу, привлекая к закрытым дверям ранних прохожих. Галя ловко выложила в витрину завершающий ряд посыпанных сахарной пудрой слоек с абрикосами и обтёрла руки о белый кокетливый фартучек. - Утречка вам, люди добрые! – по-малороссийски ласково поздоровалась с первыми посетителями. Густав посмотрел в висящий на стене график выпечки, закинул на плечо полотенце и выключил кипящий на плите сотейник с черешневым конфитюром. Мало кто так ответственно и с любовью подходил к своей работе, как двадцатипятилетний этнический немец Густав Крам. История семьи Крам была богатой и поучительной: их предок, гоф-медик Карл Арнольд приехал в Россию из северного Штеттина со свитой юной принцессы ангальт-цербстской Софии Фридерики, выгодно и счастливо женился на дочери поволжского немца-аптекаря и впоследствии обосновался в малороссийском имении светлейшего князя Потемкина-Таврического. К началу двадцатого века Крамы постепенно перебрались поближе к морю. Дед Густава считался уже заметной фигурой на ставшем популярным советском курорте Сочи: Фридрих Густавович заведовал «правительственной» аптекой и слыл непревзойдённым специалистом по диагностике партийных болячек. Семейные фотографии изображали классическую арийскую пару: рослого блондина с военной выправкой и суровыми чертами лица и миловидную невысокую фрау в мелких кудрях, с добрыми светлыми глазами и ямочками на улыбчивых щеках. Ничто не предвещало бурь в тихом семействе, пока подросшие дети не заставили поволноваться фрау и герра Крам. Сын полностью оправдал их надежды – мальчик уродился типичным вундеркиндом, с отличием закончил школу, поступил в университет, активно занимаясь химией, увлёкся фармацевтикой, а с приходом в страну капитализма стал удачным бизнесменом в области медицины. Однако в дочерях проснулся ген авантюризма, который когда-то сподвиг их предка на путешествие из родной Германии в далёкую малознакомую страну. Старшая Шарлотта обладала взрывным ярким характером, с детства противилась точным наукам, после школы легко отучилась в институте иностранных языков, во время учёбы выбивая себе все возможные поездки заграницу: в летние международные лагеря, на клубничный конвейер и нянечкой в многодетные семьи. Несколько лет моталась по Европе, изучая культуру и людей, рисовала и играла на аккордеоне на улицах и остепенилась лишь за тридцать, когда встретила подходящего по темпераменту и увлечениям мужчину – богатого и родовитого, ничему вроде уже не удивляющегося северного немца, профессора истории возрождения и архитектуры, которого сумела растормошить и влюбить по уши. За год с небольшим профессор помолодел, похудел и начал жить интересно, шумно и ярко. К сожалению, детей у них не могло быть – ещё в юности Шарлотте окончательно и бесповоротно поставили диагноз «бесплодие». Возможно, именно из-за этого строгие родители не давили на младшую, Маргариту, когда та, шестнадцатилетняя красотка, призналась семье в нечаянной беременности после тайного курортного романа и пожелала оставить ребенка, ещё до рождения называя Густиком. Своего отца Густав Крам никогда не видел, вырос в большой семье, воспитанный мамой, дедом и бабушкой, любимый дядями и тётками, дружный с младшей кузиной Кларой. С раннего детства мальчик тянулся к кулинарным экспериментам мамы, которая, также презрев фармацевтику, подалась в повара-кондитеры, обнаружив хвалёный немецкий талант в выпечке. Завсегдатаи булочной, где трудилась юная Гретхен, знали расписание её смен и с утра выстраивались в очередь за горячими пышками и пирожками. С годами о Маргарите Фридриховне пошла слава лучшего кондитера в городе. А потом из Гамбурга приехала Лотта с мужем и деловым предложением – открыть собственную мини-пекарню, чтобы не быть ограниченной чьими-то распоряжениями и творить с удовольствием. Густав к тому времени из щекастого серьёзного малыша, катающего колобки, вырос в складного умного юношу, получил в Краснодаре специальность технолога пищевой промышленности и прошёл службу в армии, которая оказалась для молодого повара совсем необременительной – очень быстро в части прознали о специализации бойца и моментально определили на кухню, где Густав и отслужил положенное время, совершенствуясь в приготовлении из минимума продуктов максимума съедобных блюд. Вернувшись, Густав одобрил решение мамы и тёти о совместном бизнесе, загорелся идеями и планами. Брат Лотты и Гретхен – Виктор, подключился к назревающему бизнесу, нашёл нужных юристов и поставщиков, взял на себя руководство на первое время. Название «Гретхен и Лотхен» возникло само собой. Труднее всего дался переезд из Сочи в Лазаревское, но Гретхен давно мечтала о собственном домике на самом берегу моря, без надоевшей городской суеты, с постоянным ощущением отдыха. День приносил только удовольствие: тесто слушалось, сладкие начинки не вытекали и не засахаривались, духовой шкаф не капризничал, и Ирина с Галей находились в хорошем настроении. В конце рабочей смены Густав лично встретился с потенциальными клиентами – семейной парой, у которых намечался день рождения сына. Малыш страдал аллергией на массу продуктов, и Густав провёл с родителями почти час, по списку тщательно отбирая ингредиенты для будущего торта и обговаривая детали. Сутки выдались такими насыщенными, что сон навалился сразу, как только Густав коснулся головой подушки. Зато утром можно было выспаться, не торопясь позавтракать в одиночестве, покурить ароматную трубку в саду, а ближе к вечеру отправиться по знакомой улице, через виадук, к центру поселка. - Эй, Крам! Сзади послышался нарочно громкий топот. Густав медленно обернулся, прищурился и снял очки. Преследователей он не очень испугался. Бывший одноклассник Фёдор Дугин с двумя друзьями-забияками из параллели - "Лазаревская банда", не отличались умом и маневренностью, но пытались задеть Густава при любой возможности ещё со средней школы. Бог знает какая была причина, может просто личная неприязнь. Густав дрался прилично, но чаще уходил победителем чисто на разговорах. Федька ощущал себя дураком и снова находил поводы. Но сегодня Густав знал, за что – недавно Дугин пытался подкатить к его работнице Вере, когда та возвращалась в снятую на лето квартиру. Казачка порыв не оценила, от незадачливого ухажера отбилась, а по приметам Густав моментально срисовал личность обидчика. Дядька Виталя крепко поговорил с хлопцем по-мужски, Фёдор исчез на неделю, и видимо, теперь явился за реваншем. - Все печёшь булки и плюшки? И воняет от тебя фигнёй какой-то сладкой, - презрительно фыркнул Фёдор, сморщив нос. - Это почему только булки и плюшки?! – профессионально обиделся Густав и, ощущая себя героиней с косичками из старого советского фильма, взялся перечислять. – А слойки с абрикосами? Плетёнки с клубникой! Штрудель северный с яблоками и корицей, штрудель южный грушевый с ванилью. Пирожки открытые со сливой, инжиром по сезону. Ореховые карманчики… У парней отчётливо заурчало в животах. Густав перевёл дыхание и упрямо продолжил: - По воскресеньям и праздникам - берлинские пончики с начинками – сливочной и шоколадной. Синнабоны! - Что это? – прервал поток кулинарного сознания Фёдор, громко глотая слюну. Густав вернул очки на нос и снисходительно посмотрел на почти сдавшегося противника. - Это сдобные булочки с корицей, закрученные улиткой, – он пальцем показал – как, и парни, как завороженные, проследили взглядами незамысловатую спираль. - Обильно политые сырным соусом из маскарпоне. - Ой, это знаю. Вкусно – сил нет! Мамка покупала как-то у Крамов, - вдруг ляпнул стоящий за спиной Дугина товарищ и по-собачьи преданно посмотрел на Густава. Тот медленно кивнул. - Точно. У нас самые вкусные на всем побережье. Приходите, скидку сделаю. Как давним приятелям. Особенно, если возьмёте на всю компанию, – Густав окинул взглядом молчавшую троицу, улыбнулся и пошёл своей дорогой. Топота за спиной он больше не услышал. Вечерний воздух был густо напоен пряным, «гуччивским», по определению сестры Клары, запахом цветущих магнолий. Белые, роскошные, словно восковые цветы тяжело качались на глянцевых тёмных листьях. По правую сторону дороги росли обильно розовеющие ароматными бутонами олеандры. Густав неторопливо шагал к пляжу, глубоко дышал и радовался освежающему ветерку, хорошему дню и удачно прошедшей тренировке. Здоровьем он отличался завидным, имел прекрасный иммунитет, отличные зубы, гладкую кожу и густую, солнечно-блондинистую, чуть волнами, шевелюру, которую укротил ещё в начале мая крутой стрижкой – сбритой с боков, с оставшимся на макушке пучком. Единственным изъяном можно было считать сильную близорукость, но Густав научился носить очки, не стесняясь и меняя их по моде, превратив необходимость в стильную изюминку. Лицо его было симпатично той неуловимой приятностью, что привлекает людей чаще, чем каноны классической красоты. Густава сразу принимали за немца, но не плакатного, вызывающего воспоминания о гитлер-югенд, а скорее баварского, одетого в короткие замшевые штаны и с литровой кружкой пива в руке. Телосложением парня предки тоже не обидели: удался он выше среднего роста, гармонично сложенным, крепким и сильным, с широкими плечами и мускулистыми ровными ногами. Молодой организм постоянно требовал дополнительной физической нагрузки, съеденные на ночь и по рабочей необходимости пирожки и плюшки грозили обвиснуть на боках, поэтому Густав завёл правило регулярно отрываться в тренажёрке, обнаруженной недалеко от раскрученного фитнес-центра. Зал располагался в полуподвальном помещении бывшего склада и радовал старыми душевыми кабинками и обшарпанной раздевалкой, увешанной плакатами молодого Шварценеггера и Сталлоне в образе Рембо. Однако снаряды работали, зал был большой и вентилируемый, и этого показалось Густаву вполне достаточно за те небольшие деньги, что собирал с немногих посетителей суровый джигит – хозяин и по совместительству тренер-самоучка Лёвчик. Всем телом ощущая мышечную радость от часовой размеренной нагрузки, Густав свернул к дикому пляжу, на котором очень редко загорали приезжие – далеко от набережной, близко к железнодорожному полотну, да и море резко уходило вглубь. Парень сбросил рюкзак на нагретую за день гальку, подпрыгивая на круглых камешках, побежал в холодную у самого берега воду. Дальше тёплое нижнее течение ласково подхватило, подняло, убаюкивая, покачивая на блестевшей от закатного солнца волне. Вдоволь накупавшись, Густав отправился вдоль пляжа к своей улице, с интересом наблюдая за отдыхающими – в этом году сезон начался относительно рано, в конце мая. Их было сложно не заметить – пёстрая шумная компания громко общалась у воды, скинув в цветную кучку рюкзаки и сумки. Густав остановился, взял в оказавшемся рядом киоске молочный коктейль, присел неподалёку, присматриваясь и прислушиваясь. Молодые люди и девушки выглядели ярко и стильно, как иностранные туристы, но говорили по-русски и создавали впечатление местных. Имена, впрочем, звучали диковинные – Марика, Карина, Ратмир, Мартин, Ирма, Тим… Сначала Густаву показалось, что народу очень много, но вскоре он нахально посчитал по головам и получил восемь штук. И девушки, и парни казались очень красивыми, физически развитыми и уверенными в себе, из чего Густав сделал предварительный вывод о том, что это группа спортсменов. К тому же, они активно обсуждали какие-то даты, выходы и разминки, а также готовились к полноценному, дня на два, выезду в горы, чтобы без цивилизации «побегать и размять лапы». Густав опустил взгляд в свой стакан, собирая трубочкой осевшую молочную пенку… Сначала он услышал голос. И замер. Именно такой голос должен быть у моря – рокочущий, накатывающий и в то же время обволакивающий, бархатный, ласкающий, словно тёплая волна. Густав поднял голову, чтобы взглянуть на подходящего к компании парня и окончательно забыл, как дышать. Очень высокий, превосходно сложенный, мускулистый загорелый молодой мужчина двигался против солнца, и заходящее светило освещало его макушку белым сиянием. Густав сглотнул. В голове зашумело. Ни разу в жизни его так не впечатляло появление кого бы то ни было. Божество приблизилось, оглянулось, фыркнуло и язвительно высказалось, растягивая слова: - Самую крупную гальку выбрали. Наверное, Ратмир привёл, его копытам всё равно по каким камням скакать. Похожий на очеловеченного Симбу парень со светлыми дредами подскочил на месте, запальчиво завозмущался, поддерживаемый тремя девушками разной степени рыжести и черноволосым юношей с внешностью переодетого принца. Два накачанных чувака молча стояли рядом. Божество нахально ухмылялось. Тонкая тренированная блондинка с красивыми руками, изукрашенными мехенди, тронула его за локоть. - Богдан. Ты зачем переполошил прайд? Лучше скажи – нашёл нам зал? «Богдан…» - мысленно простонал Густав, обшаривая жаждущим взглядом шикарную фигуру. Богдан тем временем неопределённо пожал плечами и начал что-то рассказывать мгновенно притихшим друзьям. Густав сначала просто наслаждался необычным тембром мурчащего баса, но вскоре знакомые слова дошли до мозга, и парень вдруг понял, что компания искала на побережье недорогую, но вместительную тренажёрку. Богдан доложил о ближайшем фитнес-центре – пафосном, модном и наверняка недешёвом. Густав вскочил, уронив пустой пластиковый стаканчик, метнулся через три ступени вниз на гальку. - Привет, я Густав, и я знаю неподалёку отличный тренажёрный зал! – выпалил он сразу, пока не иссяк запал. – Сам туда уже почти год хожу, с хозяином можно на любое время договориться! Густав обвёл взглядом замолчавшую компанию, задержался на золотисто-карих изучающих глазах Ратмира и, подняв голову, упёрся в ярко-серые, как штормовое сентябрьское небо, очи Богдана. - Ты местный? – спросила, наконец, одна из рыжих девушек. Густав кивнул. С трудом отвернулся от выразительного лица и обратился к Ратмиру, как к самому приветливому: - Зал в жилом доме, непопулярный, тренера нет, только снаряды. - А душ? – спросил Ратмир. - Душ есть, - отозвался Густав. – Раздевалка общая, с отгороженным закутком для девчонок. Но девчонок я, если честно, там ни разу не встретил. Девушки тут же защебетали все разом, а Ратмир взглянул на черноволосого красавчика и повернулся к Богдану. - Сходим посмотрим? - Можно, - снисходительно согласился блондин и первым зашагал по настилам к выходу с пляжа. «Лунный блондин», - поправил себя Густав, внезапно разглядев за спиной Богдана толстую эльфийскую косу. Компания приняла ошалелое молчание нового знакомого за согласие, подобрала сумки с гальки и двинулась в указанном направлении. Ратмир пихнул зависшего Густава плечом. - Показывай дорогу, Сусанин. Вообще-то, Густав не собирался идти обратно. У него и дома оставалось много дел: недосмотренный футбольный матч, недочитанная книга, необговоренные с мамой вопросы по закупкам, да и с кузиной хотелось поболтать. Но вместо этого он потащился с новыми знакомыми обратно к Лёвчику, прислушиваясь к разговорам и пытаясь понять, кто такие эти ребята. Для спортсменов они всё же казались слишком шумными, свободными и неорганизованными. Хозяин тренажёрки Лёвчик находился там же, где Густав оставил его чуть больше часа назад: сидел на пластиковом стуле у подъезда и громко общался с киргизом Асхатом, торговцем фруктовой палатки, расположенной через дорогу. Расстояние джигитов совсем не смущало, так же как наличие автомобилей и прохожих. Над головой Лёвчика, на кирпичной стене дома, на двух болтах немного криво висел железный щит, приглашающий всех желающих в «тренажёрно-оздоровительный зал ШЭРХАН». Вывеска почему-то вызвала у компании приступ веселья. Лёвчик вскочил со стула, и только наличие в группе четырёх амбалов удержало его от агрессивной реакции на смех, заложенной у горцев на уровне инстинктов. Густав выдвинулся вперёд, чтобы привлечь внимание. - Привёл друзей зал посмотреть, - сразу обозначил он. Лёвчик моментально подобрел, расслабил лицо, погремел большой связкой длинных ключей и распахнул массивную дверь в тёмное, пахнущее подвалом и старым железом помещение. - Привет из девяностых, - чуть позже дал оценку залу Ратмир. Компания, впрочем, за комфортом и антуражем не гналась. Парни и девушки сноровисто разбежались по разнообразным снарядам, профессионально проверяя их на работоспособность. Девчонки первым делом включили дорожки, а Богдан залез на силовую бабочку, сделал два рывка, заставив Густава уставиться на мощные крылья и, одобрительно тряхнув косой, прыгнул на турник шведской стенки, без усилий подтянулся, поднимая ноги под прямым углом. Идеальная геометрия напряжённого пресса заставила Густава шумно вдохнуть. - Сейчас из кого-то закапает, - насмешливо заметил Ратмир. Лёвчик, пялящийся на бегущих рысью девчонок, принял реплику на свой счет, покраснел и засуетился, отводя глаза. Густав покачал головой. - Сколько же надо тренироваться, чтобы такой рельеф накачать… - пробормотал, наблюдая за размеренно подтягивающимся Богданом. Мышцы так и ходили под загорелой кожей. Ратмир фыркнул. - Это не тренажёрка, это серфинг. - Где он у нас волны нашёл? – удивился Густав, поворачиваясь к Ратмиру. Тот пожал плечами. - Да какая здесь волна! В Австралию летает, пижон. У него там родственники. Ратмир почесал дреды и мстительно добавил: - Дальние. Кенгуру. В голосе парня Густаву послышалась тщательно скрываемая зависть. Вскоре компания дисциплинированно собралась в круг, обсуждая вопрос по залу. Густав старательно наблюдал, с удивлением подмечая, что окончательное решение приняли выглядевшая старше остальных рыжеволосая Марика и блондинка Ирма. Богдан лишь вставил реплику, что раздевалка идеально приспособлена «для эксгибиционистов и извращенцев». Обратно шли довольные. Оказалось, что ребята жили на параллельной густавскому дому улице, через две дороги, в недавно отреставрированном ещё советской постройки санатории. Ратмир в порыве радости разболтал новому приятелю, что вообще у них основная тренировочная база в Сочи, откуда и они сами, а жильё на ремонте, потому их переселили в Лазаревское, но ездить на тренировки каждый день по серпантину неохота и патрульных постов в связи с чемпионатом мира на дороге понаставили, вот начальство и разрешило найти место поближе. По крайней мере, до августа. Густав кивал, посматривал на Богдана и его перекинутую через плечо белую косу. Отчаянно хотел спросить о многом, но иронично-снисходительные взгляды останавливали на подходе. Пока парень решил держаться ненавязчиво, понять побольше про новых знакомых, которые не вписывались ни в какие представления Густава о спортсменах. Они явно давно и тесно общались, казались увлечёнными одним делом и обсуждали насущные вопросы тоже сообща. Заводилой, кажется, считался обладающий шикарными дредами Ратмир - он легче всех заговаривал с посторонними людьми, спокойно задавал вопросы, искренне смеялся. Богдан язвил по любому поводу и как будто не совсем вписывался в группу, зато привлекал внимание всех вокруг феноменальным ростом почти в два метра и эльфийским обликом. Два мощных парня с незапоминаемыми именами в основном молчали и следовали как телохранители: суровый брюнет с нерусским лицом за ярко-рыжей Марикой, а похожий на перекачанного геолога бородатый угрюмый шатен – за надменной Ирмой. Обе пары выглядели странно, но выводы Густав делать не спешил. Рыженькие сестры Карина и Зара тихо переговаривались между собой, часто ссорились и, уморительно дуясь, смотрели в разные стороны, но быстро остывали и снова начинали шушукаться. Синеглазый Тим держался немного особняком, но всегда рядом с Ратмиром, и Густав вдруг понял, что у этих двоих в самом разгаре страстный роман – это читалось по их взглядам, касаниям, словам друг к другу. Остальные, видимо, не считали нестандартную пару чем-то особенным и не обращали внимания на нежности парней. Густав распрощался с компанией в начале своей улицы, перед поворотом. Пожал руки всем, включая девушек. Искренне выразил надежду на скорую встречу. Новые знакомые вразнобой закивали и одобрительно загалдели. Он смотрел им вслед - загорелым, рослым, мускулистым, ярко одетым. Богдан выделялся даже среди своих друзей. Густав не мог объяснить, откуда появилось это ощущение принадлежности – он просто понял, что это ЕГО ВСТРЕЧА. На Богдана хотелось смотреть неотрывно. Не отпускать из виду ни на минуту. Быть вместе. Он восхитил Густава сразу и весь – со всеми своими надменными гримасами, растянутыми словами и показательными жестами. Со всей нахальной выпендрёжностью, необычной красотой, лунно-белой косой, рокочущим мягким басом и отчужденностью. Его устраивало всё. Его до мурашек и озноба волновало всё. Это был его парень, и Густав намеревался захватить его себе в безраздельное владение. Ориентации своей Густав не то чтобы стеснялся или пугался, просто, как приличный человек в российском обществе, не торопился широко и публично афишировать. Подростковые метания по поводу смещения сексуального желания в своё время быстро излечила тётя Лотта, забрав племянника на летние каникулы в свободную от гомофобства Германию. Там Густав пообщался с ровесниками, осмотрелся, прислушался к общественному европейскому мнению и сделал для себя правильные выводы. Больше к вопросу об ущербности никто в семье Крамов не возвращался. Обычно в сезон Густав вовсю пользовался преимуществами курорта - на побережье было легко познакомиться, закрутить и зажечь, подружиться на время короткого отдыха. Потом приятели уезжали, оставляя воспоминания. Иногда зимой, когда наступала хандра от серого неба и тоскливо гудящего тяжёлого моря, Густав срывался в Европу – Германию или Голландию, под видом повышения квалификации и впечатлений для работы. Командировки подразумевали не только изучение ассортимента местной выпечки, но и телесных радостей. Впрочем, Густав был парнем здоровым не только физически, но и морально, поэтому излишеств не одобрял. Внезапная страсть к Богдану обрушилась на Густава, как черноморская волна и потащила, словно тягун, когда вот он вроде берег рукой подать, но не выкарабкаться и не вдохнуть. Такое сильное и однозначное ощущение бескрайней влюблённости случилось с ним впервые и весьма неожиданно. Придя в себя после нескольких фантазийных сеансов на тему безумного близкого общения, обалдевший и уставший Густав понял, что ему необходимо с кем-то поделиться эмоциями. Двоюродная сестра Клара, живущая в столице, на счастье, оказалась онлайн и по первым же строкам общения заподозрила что-то неладное. Пококетничав для порядка, Густав коротко описал историю чудесного знакомства. "Насколько он красив, твой новый краш?" – сурово уточнила кузина. Густав задумчиво почесал подбородок – Клара любила объёмные формулировки - и бодро отстучал по клавиатуре: "Он выглядит… как если бы кого-нибудь из рода Малфоев скрестили с оборотнем". Густав почти услышал, как в далёкой Москве Клара хихикнула за ноутбуком и, гонимый внезапным вдохновением, расшифровал: "В нем почти два метра нечеловечески развитой мускулатуры, белые волосы почти до пояса и надменная аристократическая физиономия. И шутки тоже, кстати, подозрительные". "И в полночь он перекидывается в двухметрового хорька!" – незамедлительно отписалась Клара. Густав вздрогнул – тварюшка представилась жуткая. Застигнутый врасплох нахлынувшими чувствами и вопросами, которые накидала влюблённому брату Клара, Густав плохо спал, был нетипично рассеян и пришёл на смену, едва понимая, что делает. Плетёнки из-под его рук выходили с залихватскими загогулинами, а начинка грозилась вот-вот вытечь наружу. Очнулся Густав, лишь увидев синнабоны, похожие на скрученных в порнографическом танце змей, психанул сам на себя, грохнул горячий противень об стол и разразился пылкой тирадой о непрофессионализме неких потерявших голову пидарасов. - Ох и припекло хлопчику! – прислушалась к двери цеха Вера, покачала кудрявой головой в кружевной наколке и приветливо улыбнулась тянущемуся за сладкой булочкой малышу. Именно сегодня густавская фантазийная выпечка имела у детей сногсшибательный успех. А Густав, едва закончив работу и чуть не забыв выставить на холодильнике время доспевания теста, помчался через сад домой, быстро одолел на кухне тарелку любимого вопреки всяким стереотипам сливочного супа-пюре из брокколи с кабачками и базиликом, и выскочил в закатный приморский вечер. Наперегонки с бризом понесся в качалку к Лёвчику, надеясь застать новых друзей. - Были днём, занимались три часа, потом ушли, - весомо встретил его вопрос Лёвчик. Он всё также сидел на своём пластиковом хрупком стуле на улице, в общении с Асхатом. Для успокоения совести Густав лениво сделал два подхода по установившейся программе, но удовольствия не получил, соскучился и решил не издеваться над собой. Куда же могли пойти вечером эти спортсмены? - Они не спортсмены, - отозвался Лёвчик. Видимо, парень высказался вслух. - А кто же? – Густав покосился на неказистое, но выразительное кавказское лицо. Лёвчик почесал волосатую грудь. - Артисты. Густав уже внимательнее посмотрел в тёмные глаза. - Они тебе сказали? - Мне не надо говорить. - Лёвчик зевнул. - Я сам спортсмен, я вижу. Густав попрощался с хозяином тренажёрки и побрёл обратно, обдумывая по пути услышанное. Не то чтобы он сразу поверил бездоказательному утверждению Лёвчика, но на фоне вчерашних разговоров с Кларой у него самого появились сомнения в спортивной принадлежности компании. Физически и парни и девушки были развиты изумительно, и уверенность в них ощущалась настоящая олимпийская, но как Густав ни размышлял, ни к какому виду спорта пристроить их так и не удалось. Теперь вот новый вариант – артисты! В культуре Густав разбирался хуже, чем в спорте и теперь ломал голову над возможным амплуа. Для танцоров нужен был паркет, а не тренажёрка, для ледового шоу – танцкласс и каток. Для балета девушки казались слишком мускулистыми… Классический театр Густав даже не рассматривал, компания не вписывалась туда никак, даже в его альтернативном проявлении. Подходя к дому, Густав вдруг подумал о каскадёрах, обрадовался и остановился на этой версии, как рабочей. С кузиной Кларой, доброй подругой детства, Густав теперь общался в сети. В семье добропорядочного и традиционного, в отличие от сестёр Лотхен и Гретхен, брата Виктора родилась бунтарка, и все Крамы, кроме счастливых родителей, посчитали это нормальным проявлением строптивого гена. До поры до времени Клара, сцепив зубы и впадая во временные истерики, слушалась маму и папу, училась в химическом классе гимназии, хотя проявляла гуманитарные таланты. Но родители однозначно настаивали на семейных традициях и университетском химическом образовании, а иначе «будешь, как Густав, булки печь!» Сама Клара в увлечении брата кондитеркой ничего плохого не видела, хотя готовить не умела категорически. По окончании гимназии с отличием, Клару отправили в столицу, где несчастная девчонка два семестра прилежно отучилась по маловразумительной химической специальности, об одном упоминании которой начинала рыдать и звереть. На второй год учёбы вдохновлённая перепиской с Густавом Клара оглушительно завалила сессию, забрала документы из ненавистного университета, устроилась сначала в Макдональдс, а потом бариста в популярную кофейню, и начала с удовольствием готовиться к поступлению в другой вуз – гуманитарный и уже заранее страстно любимый. Полгода прошли в противостоянии упёртых родителей Клары и молодого поколения с присоединившимися тётками. Кларино желание строить жизнь самостоятельно разбивалось о военные укрепления родителей, девушка страдала, Густав убеждал, терял терпение и кипел, обдавая паром своего возмущения упрямых, как бараны, родителей кузины. Скоро Клара собиралась приехать домой – в отпуск и немного отдохнуть перед вступительными экзаменами. Отдых получался сомнительным, девушке предстояло выстоять в столкновении интересов, поэтому Густав договорился со своей мамой о возможном переселении Клары в их дом. Гретхен, разумеется, не возражала, хорошо помня личные юношеские бунты. Тетя Лотта же, обожающая скандалы, только предвкушающе молчала. Поразмыслив, Густав решил, что в случае громкого инцидента силы окажутся на стороне кузины. Клара находилась онлайн и в глубоких сомнениях по поводу путешествия домой. Боялась, что отец начнет стыдить и напирать на долг перед семьей, а мама плакать и упрекать в неблагодарности. Пережить это вживую казалось Кларе несправедливой нагрузкой. Густав понимал, но очень хотел увидеть кузину. "А я покрасилась!" – сменила тему Клара и скинула моментальное селфи. "Годится", - увидев ярко-розовые локоны вперемешку с фиолетовым, заценил Густав. За этническую немку Клару отродясь не принимали, девушка выглядела типичной русской барышней – невысокая, с пышными формами и плавными текучими, словно мёд, движениями, с поволжским миловидным личиком и мечтательными зеленоватыми глазами. Образ дополняли тяжелые русые косы, с которыми кузина без сожаления рассталась, едва закончила школу и укатила в столицу. Имя же она себе определила ещё в подростках – Кира, вместо ненавистного, отдающего старыми немцами и глупой скороговоркой «Клара». По мнению Густава, имя «Кира» кузине никак не подходило, поскольку предполагало высокий рост, игольную тонкость, зашкаливающую стервозность и противный, с властными нотками, голос. Поэтому Густав называл сестрёнку «агент Старлинг». "Так значит, не приедешь?" – печально вернулся Густав к наболевшему вопросу после перетирания некоторых неважных новостей. "Приеду, - отозвалась Клара. - Надо же мне вживую оценить твоего хорька-переростка". С компанией «артистов» Густав встретился через пару дней. Ей-богу, он почувствовал это ещё на подходе к дому, где располагался зал - по внезапно накатившей волне радости и предвкушения. Даже Лёвчик сегодня выглядел не таким статичным, как обычно. - Ах, девчонки у них – огонь! – выдал он с сожалением в голосе, и Густав понял, что простой кавказский подкат не дал нужного результата. Огненные девчонки демонстрировали чудеса гибкости на брусьях. Густав забывал о собственных подходах и чуть не получил блином от штанги по голове, заглядываясь на выделывающих невозможные упражнения Карину, Марику и присоединившуюся чёрненькую девчушку, представленную как «младшая Лола». Ратмир, как Фигаро, сновал от качающего пресс Тима к обосновавшимся у силового снаряда Богдану с Мартином. Попутно он умудрялся попадаться всем под ноги, хохмить и подкачиваться. - Подстрахуешь Марта? – спросил Богдан Ратмира, поднимаясь из-под штанги. Тот кивнул лохматым хвостом из дредов. Густав присел на скамейку, повесил на плечи полотенце, вытирая мокрое лицо – сегодняшняя активная тренировка слишком отличалась от привычного ритма. Богдан медленно прошёл мимо, к комплексу брусьев, лениво потянулся. Девчонки моментально слетели с перекладин и радостно зашептались. Казалось, у Богдана совсем не было костей – он на весу легко разводил ноги в поперечном шпагате, выгибался назад практически в кольцо, безбашенно перекидывал мускулистое тело с одного уровня на другой, без усилий удерживаясь лишь на руках в идеальной вертикальной стойке. Густава кидало то в жар, то в холод от невероятного зрелища и страха, что парень в своей вызывающей произвольной программе вот-вот свалится и переломается насмерть. Но Богдан, легко крутнув напоследок сальто, приземлился на ноги и даже как будто не запыхался. - Невероятно шикарен, образина, - прошептала рядом Карина и чуть поморщилась, словно иронизируя над собой. «Спортсмен, конечно. Наверняка олимпиец», - сквозь кипящие мысли и желания прорвалось у Густава в голове. Подготовка запредельного уровня теперь стала очевидна даже парню, не следящему за достижениями в лёгкой атлетике. Сочетание же безмятежного лица, высокого пучка связанных на затылке белых волос и ошеломительных возможностей пластичного рельефного тела вызвали у Густава такую жаркую реакцию, что он не знал, как подняться со скамейки без того, чтобы не выдать себя. К счастью, в это время мощный Мартин громко выругался, выпуская штангу из жима лёжа. Ратмир подхватил снаряд, Богдан тут же утратил свою ленивую томность и мгновенно оказался рядом, помогая установить штангу на стойку. И Густав вскочил, повернулся и выпал из зала, промчался по раздевалке в душ, чтобы закрыться, включить прохладную воду и, наконец, закрыть глаза. Медленно растягивающий ноги в шпагат Богдан с мечтательным выражением лица предстал, как живой. Густав застонал сквозь плотно сомкнутые зубы, резко сжимая твёрдо стоящий член. Шум воды впитывал тихие звуки, когда парень несколькими сильными движениями доводил себя до болезненно-сладкой разрядки, грезя наяву, дурея от того, что через несколько минут снова увидит невозмутимое лицо не догадывающегося ни о чём Богдана. Густав запрокинул голову, подставляя лицо прохладным струями, позволяя удовольствию накатить и пламенно разлиться по телу, отдавая всполохами по натруженным мускулам и разгорячённой коже. Когда остальные парни зашли в раздевалку, переодетый и освежённый дезодорантом Густав уже спокойно посмотрел на покрасневших и вспотевших приятелей. - Ты рано удрал, - заметил Ратмир, стаскивая майку. - Вы люди вообще? – усмехнулся Густав. – Для меня нагрузка в вашем темпе смерти подобна. Может, потом догоню. Синеглазый Тим присел рядом, расшнуровывая кроссовки. - За ними не угнаться, - ободряюще и хитро улыбнулся, словно поделился секретом. Густав хотел задать встречный вопрос, но игриво настроенный Ратмир уволок друга в душ. Богдан посмотрел вслед долгим взглядом, в котором читались раздражение и зависть. Это выражение лица настолько расстроило Густава, что он пропустил препирания девушек и парней из-за раздевалки, мучимый вопросом реакции Богдана на парочку: то ли его раздражал сам факт близости этих двоих, или был неприятен кто-то из них, или наоборот, так проявлялась ревность? А если ревность, то к кому? Густав отмер только около парка, когда громкая музыка и оживление компании заглушили внутренние размышления. - Клёвая штука, - показала Марика на крутящуюся карусель. – Очень эффектно выглядит. Нам бы такую. - На манеж не влезет, - вдруг ляпнул Ратмир и, осёкшись, замолчал, плотно сжав губы. Богдан с явной досадой покосился на Густава, а девчонки разом фыркнули. Тим закатил синие глаза и вздохнул. - На манеж? – повторил Густав и тут же, со скрипом и лязганьем, в голове закрутились соображающие колёсики, собирая воедино прежние размышления и несоответствия. Картинка сложилась за пару секунд, и парень уже осмысленным взглядом обвёл всю компанию, окончательно убедившись в правильности вывода. - Вы из цирка? Ратмир потряс дредами, а Богдан молча прищурился на ближайшую карусельку. Девчонки с любопытством наблюдали за разворачивающейся сценой. - А что, это тайна? – голосом девочки-заговорщицы осведомился Густав. Тим засмеялся. - Нет, но цирковые не говорят о работе вне манежа. Не принято. Примета плохая. Густав, на которого навалилась масса вопросов, сдержался и кивнул головой, решив не провоцироваться. Примета же. Потом можно будет узнать, постепенно, разговаривая с Ратмиром. Он, кажется, болтушка.