Время Слепоты

Однажды придет время. То время, когда наш Бог лишится глаз. Время Слепоты.

***

      Шутка ли, но взрослые любят преувеличивать гораздо чаще, чем дети. Каждый в своей жизни хоть раз сталкивался с тем, как люди, стремясь выделиться среди подобных, даже идентичных себе, хвастались своими достижениями. Если таковых не было, они хвастались безделушками, деньгами, статусом, никому не нужными рекордами. А порой даже собственными детьми. Но задумывались ли вы, а думали ли они, каково в такие моменты детям? Среди них есть счастливчики, пропускающие подобные слова мимо ушей. Есть гордецы, начинающие подражать в хвастовстве родителям, при этом переставая что-либо делать. А есть и те, кто пытается осуществить надежды, которые на них возложили. Они — несчастнейшие из всех них. Постоянные попытки дотянуться до слишком завышенной планки. И как только успех почти оказывается в руках, кто-нибудь, будто в насмешку, снова поднимает высоту. И снова недостижимая цель.       Поначалу таким детям даже нравится их путь. Они гибкие, умеют подстраиваться. Однако с каждым новым горизонтом становится только труднее. Счастливы те, кто оказался не настолько терпелив. Но те немногие, кто продолжает движение, — обречены на страдания. Иронично, не правда ли? Лучшие из лучших достойны мучений, когда их сдавшиеся товарищи спокойно отдыхают, не зная забот. Что еще более обидно, так это то, что только у одного из сотни эти старания окупятся. А остальные? Их затянет пучина разочарования и поражения. Однажды их сломает собственная твердость. Они окончат жизнь бесславно и напрасно. От своей ли руки или от болезни, переработки, недосыпа… Неважно. Ужасно и то, что к концу своей короткой жизни, состоящей только из борьбы за чьи-то чужие идеалы, навязанные в детстве, многие понимают тщетность работы. Но это не спасает их. Это просто уничтожает их раньше, чем остальных.       Так стоит ли игра сожженных свеч? Может, да, а может, нет. Известно одно: среди всех игроков за столом — лишь один победитель. А каким вы выбыли из игры — дело второго плана. Какая разница, если важен лишь факт поражения?       О чем-то подобном думал мужчина с лазурным цветом лица, всматриваясь в голые и холодные железные листы, которыми была обита его комната. Все ее называли комнатой, но он уже давно понял, что это слово вряд ли подходит этому помещению. Его взор безучастно скользил по рыжевато-ржавым стыкам. Он то и дело цеплялся взглядом, пытаясь рассмотреть, как коррозия разъедает металл вокруг круглых шапочек заклепок, хотя отражения в мыслях это не находило. Мужчина был далек думой от этого места, что, как ему казалось, и являлось спасением.       Мягкий и мелодичный звук встряхнул существо, будто бы его ударили током. Потирая голову, мужчина поднялся на кровати. Условный рефлекс, как всегда, сработал и принес в новый день еще больше страданий и забот о реальности. Тяжело встав на свои трехпалые ноги, он подошел к зеркалу. Посмотрев на свое лицо и с правой, и с левой стороны, проснувшийся убедился, что он — по-прежнему он. Обычный, приземленный для своей расы, мужчина. Его бордовая щетина еще не сильно портила вид, а потому он решил обойтись без бритья. Он прогнал остатки сомнений, проведя по коротким волоскам своей тонкой, неестественно длинной рукой.       Взглянув на себя еще раз, он выпрямил спину, развернул и затянул почти развязавшийся галстук, который после дремы почему-то болтался на спине, заправил рубашку в брюки и снял пиджак. Стараясь не смотреть на стыки стен, он прошлепал до своего рабочего места. Яркий свет ударил ему в глаза, так что мужчине пришлось проморгаться. Перед ним на столе лежала потрепанная толстая тетрадь, на которой он прочитал уже опротивевшее имя и название: «Заключенный 0362, Идио Фийа. Труд о Пространстве. Том 48». Рядом лежала стопка чистой бумаги и ручка. Он взял последнюю и повертел ее в руках. Размышляя о том, о чем совсем недавно думал, лежа на койке, он поднял руку, и она сама стала вытанцовывать на бумаге, рисуя завораживающие узоры. Возможно ли сбежать отсюда? Возможно ли однажды вновь увидеть свет? Он прекрасно знал ответ: конечно, нет! Идио откинулся на жесткую спинку своего стула и беззвучно рассмеялся. В тот же миг в комнате раздалась его любимая мелодия. А возможно, любовь к ней уже также была рефлексом. Теперь уж и не различить. В комнату впрыснули газ, и мужчина вновь почувствовал сонливость. Темп музыки стал нарастать, вместе с чем у Идио усиливалось желание работать.       Мужчина посмотрел на свои длинные пальцы с недавно подстриженными ногтями, скомкал испорченный лист черновика и выбросил его. Маленький шарик несколько раз ударился о жестяной пол, а затем его охватило пламя, которое в мгновение ока его уничтожило. Но Идио уже привык к подобному. Теперь его ум занимала лишь природа пространства, которая, быть может, однажды даст ответ на то, как сбежать из этого ненавистного ему места.       Когда время работы подошло к концу, уставший Идио, ничего не замечая на своем пути, добрел до койки и устало рухнул на нее, немного спустив узел на галстуке. Его широко открытые глаза мерно следили за тем, как одинокие капли просачиваются в щель между пластинами. Он уже отказался от мысли о том, что за стеной путь наружу. Там только трубы. Старые, ржавые и склизкие трубы.       — Боже, Господи, хоть кто-нибудь, — свернулся калачиком Идио. — Помоги мне сбежать. Помоги, помоги, помоги, помоги, помоги…       Он повторял и повторял эти слова. Молился ли он? И да, и нет. Его раса не проповедует религий. Но, находясь в заключении с абсолютно одинаковыми днями, любой начнёт придумывать себе бога и верить в него. Можно ли выжить иначе? Идио не знал. И не хотел знать. Он лишь в отчаянии повторял одни и те же слова, надеясь, что однажды они сломают эти стены, убьют его мучителей и дадут волю как телу, так и мысли.       Спустя несколько минут он уснул. Со стороны, может, и кажется, что он сошёл с ума, но на самом же деле его безумие стало прочной защитой его разуму.       Спал мужчина с открытыми глазами, иногда моргая, что совсем не мешало сну. А что может помешать сну, если его нет? Это лишь необходимость, важная мера для отдыха организма. Во сне можно мечтать, но даже его грезы были теперь лишь цепями, натёршими его тело до крови.       Снова утро. Снова мелодия. Снова подъем. И опять трехпалые ноги тяжело встают на пол, и мужчина плетётся к зеркалу. Щетина не выросла. А если и выросла, то это не имеет значения. Он подошел к столу. Завтрак. Ну конечно. Вчера же был ежемесячный день без еды. Профилакторный. Значит, сегодня надо еще и есть.       Идио посмотрел в свою тарелку: на ней были намешаны пасты разного цвета. Больше они не различались ничем. Все как одна: воздушные, растворяющиеся во рту. Все — безвкусные. Хотелось бы воды, но ее принесут лишь в обед. Норма жидкости уже содержится в его тарелке, что делало еду еще более невыносимой и противной.       Не заставив себя съесть и трех ложек, заключённый поплёлся на кровать. Надо работать? Надо. Но не сегодня. Сегодня он больной, так решил Идио. Он повалился на койку и потянулся спустить узел галстука, но внезапно понял, что забыл его затянуть полчаса назад. Его рука устало упала на матрас, а взгляд не сходил с потолка. Он знал, что система уже определила его, как больного. Вот-вот войдет врач. Разнообразие? Да нет. Тоже обыденность.       Скрежет. В камеру вошел врач. Его же роста, в белом халате, от него так и пахло хлоркой. Подбородок венчала бородка темно-зеленого цвета. Такого цвета бывают водоросли. Водоросли. Надо же, что вспоминается, всего лишь из-за появления нового цвета в однотипной атмосфере.       — Ну-с, — нахмурилось и без того морщинистое лицо врача. — Что беспокоит?       — Ничего, — вяло отозвался Идио. — Просто нет сил работать.       — Понятно, — кивнул доктор с тем задумчивым видом, с которым пытаются разобраться в сложной загадке. Ему не было понятно. Ничего. Врёт. Все врут. — Еще жалобы?       — Нет, — даже не отведя взгляда от потолка, отозвался заключенный.       — Да-да-да, — пробурчал под нос врач и обвел «комнату» взглядом. — Почему вы не доели завтрак?       — Нет желания, — безучастно продолжая говорить, словно робот, сказал Идио.       — А позавчера вы все съели?       — Может да, — проблеск эмоции. Пережиток прошлого, — а может нет.       — Э, парень, так не пойдет, — лицо врача просветлело. Так бывает, когда задача не решена, но получен ответ, который устроит всех, пусть он и неверен. — Мы готовим вам еду полностью сбалансированную. В ней нет ни грамма лишнего, ни грамма недостающего. Между прочим, на каждого отдельный список его нормы!       — А вы сами ели? — еле шевеля губами, произнес заключенный.       — Ты что-то сказал? — отвлекся от идеально заученной лекции доктор.       — Вы! — в первый раз Идио повысил голос и позволил себе эмоцию. — Вы хоть раз это ели?       Молчание. Это хороший знак. Его мучитель сомневается, врать ему или нет.       — Конечно же нет, — продолжил заключенный, сев на койке и свесив ноги. — Вы едите нормальную еду. За нормальным столом. В кругу коллег, друзей… Семьи. Вы смеетесь, заигрываете друг с другом. Вы даже в рот себе не положите эту безвкусную дрянь.       Идио снова перестал выражать эмоции. Он устал. И так неожиданно то, что он смог ее проявить.       — Вы ждете от меня результатов. Я — ваш раб. Вы даже думаете, что знаете мои мысли.       — Тихо-тихо, — успокаивающе улыбнулся врач. — Сейчас мы сделаем укольчик и всё пройдёт.       — Ничего не пройдет, — Идио снова лег и уставился в потолок. — Вы не можете убрать эти мысли у меня из головы, потому что вместе с ними вы уберете и нужные вам знания и открытия.       Молчание.       — А потом, когда я «закончусь», вы уберете меня. В одну из своих больниц. Сделаете овощем, — заключённый настолько безэмоционально говорил, что становилось жутко. Жутко от того, что кто-то смог примириться с таким. — А все для того, чтобы я не смог использовать свои знания против вас же самих. Вы даже не уничтожаете черновики. Листы бумаги не могут сгорать так быстро. Может, вы думали, я не замечу? Там сидят, смотрят, сверяют, читают. Вы думаете, что знаете мои мысли. Что можете контролировать все…       Снова утро. Снова мелодичный звук, что так не переносит голова. Идио встал и подошел к зеркалу. Щетина, кажется, выросла слишком много за одну ночь. Надо побриться. После процедуры заключенный провел тыльной стороной ладони по лицу. Гладко. Снова повернул на место галстук и затянул его. Пошел к столу. Завтрак. Ну конечно! Вчера же был ежемесячный день без еды. Профилакторный. Значит, сегодня надо еще и есть.       Из динамика раздалось шипение. Затем знакомый голос сказал совершенно незнакомую доселе фразу:       — Номер 0362, Идио Фийа, готовьтесь к выходу.       Снова шипение. От неожиданности мужчина запихнул себе в рот пустую ложку. Ощутив во рту вкус металла, ему подумалось, что даже ложка вкуснее завтрака. Оставив еду недоеденной, Идио снова поравнялся с зеркалом. «Боже, Господи, помоги! Помоги!» — вспомнились ему ежедневные вечерние мучения. Возможно, кто-то сверхъестественный и есть. Скрежет. В комнату вошли два охранника. Они встали с двух сторон от проема. Вслед за ними вошёл кто-то постарше званием (у него была красивая фуражка), вертя в руках наручники.       — Руки за спину и на выход, — скомандовал он. Заключенный повиновался. Он не знал, куда его ведут. Возможно, на казнь, возможно, на пенсию. Хотя, разницы между этими понятиями было мало. Различие лишь в том, что умирает: тело или разум.       Мужчина почувствовал, как холодные кольца сомкнулись на его руках. Его толкнули в спину. Ведут по коридору. С прошлого раза, когда он здесь проходил, все постарело. Облезло. Проржавело. Его вели наверх — так создавали заключённым ложную надежду на свободу. Идио остановили перед еще одной железной дверью. Отворили ее. Толкнули внутрь. Сняли наручники.       — Вы хорошо послужили отечеству! — отдал честь тот, что в фуражке. — Завтра же вас отпустят на поверхность и выдадут премиальные.       Дверь затворилась. Идио осмотрелся вокруг: чистая и ухоженная комната: на низком столике большая ваза, наполненная горой фруктов, есть стеллажи с книгами. Есть даже другие средства связи с внешним миром. Выделенная новостная сеть, газеты, способы связаться с родными. Казалось бы — чудо свершилось. Но это иллюзия. Вместо родных вам ответят специально заключенные для этой роли актеры. Новости и выделенная сеть — скорее та же ложь. Единственное, что радует — возможность нормально поесть, почитать и поспать. Идио лег на кровать. Она была мягкой. Впервые его потянуло в спокойный сон, просто потому что он чувствовал себя свободным. В комнату вошел швейцар в ливрее светло-бежевого цвета.       — По заключению врача, — сказал он. — Завтра перед выходом на поверхность вам будет поставлена прививка. Ваш организм слишком привык к комнатным условиям. Распишитесь, пожалуйста, здесь.       Он протянул планшет с листком и ручкой. Обычное соглашение на введение препарата. Этот препарат сотрет разум из этого тела. Идио это знал. Поставив роспись, он соглашается на процедуру изъятия из тела всего, что делает его разумным. Но и это лишь иллюзия выбора. Если он сейчас откажется, то швейцар удалится, чтобы уладить все проблемы и процедуру проведут более экзотично, но не менее болезненно. Даже срок жизни это не увеличит ни на секунду.       Мужчина решил не усложнять жизнь никому, особенно этому бедному швейцару, вежливая улыбка которого, скорее всего, тоже рефлекс. Рефлекс на других особей его расы. Идио расписался, и мужчина в ливрее удалился.       Затем вошел официант и принес горячий суп. Как же вкусно. Непередаваемо.       Вскоре Идио снова оказался один. Он пошёл в соседнюю комнату: здесь был нормальный душ. С горячей водой. Вообще с водой. Блаженство. Государство знает, как сделать смерть человека счастливой. Но завтрашний день тяготеет. Он словно валун, висящий на тонкой нитке над головой. Так не должно быть, просто Идио знает то, чего не должен. Он и сам сейчас рад забыть это ужасное знание.       Впервые за долгое время он разделся. Впервые за долгое время лег на мягкую кровать, укрывшись пушистым одеялом. Впервые по-настоящему провалился в сон. Впервые он заснул с закрытыми глазами.       Идио открыл глаза. Он снова в своей камере. Ему всё приснилось? Или же снится прямо сейчас? Сигнала к подъёму не было, но заключённый всё же встал. Он подошел к зеркалу, как делал это всегда. Щетины нет, галстук завязан, он опрятен как никогда. Не похоже на реальность.       — Ты перестал звать на помощь, — вдруг ожило его отражение в зеркале.       — Ты о чем? — Идио вдруг почувствовал прилив бодрости. Это интерес. Все указывало на то, что он во сне. Очень реалистичном сне.       — Перед сном ты обычно зовёшь на помощь Бога, — развело руками отражение.       — Так я сплю?       — Я бы сказал, что настоящие мы никогда не видим реальности. Лишь сны.       — Тебя трудно понять, даже учитывая, что ты мое отражение, — Идио запустил руку в свои бордовые волосы.       — Да, — кивнул собеседник. — Я — Отражение. Но не твое. Считай, что Бог, которого ты так долго звал, наконец откликнулся.       — Уже поздно, — констатировал Идио. — Завтра я освобожусь.       Мужчина развернулся и пошёл к своей койке, по пути удивляясь, насколько же всё реалистично.       — Постой! — прокричало отражение. — Мы с тобой очень похожи. Мы оба заключенные, оба находимся на грани забвения. Я могу спасти тебя, а ты потом спасёшь меня.       — Спасти?       — Я же бог, — почувствовав, что заинтересовало собеседника, отражение успокоилось. — Я заключён далеко в космосе. На многие миллиарды лет. Может десятки, может сотни.       «Сравнил ещё, — подумал с грустью Идио. — Сутки и миллиарды лет.»       — Но для меня этот срок, как день для тебя, — будто в ответ на мысли заключённого произнесло отражение. — Я же Бог. Я освобожу тебя. Для меня это дело минутное. А потом ты освободишь меня. Попытаешься, хотя бы.       — Наверняка это непосильная задача, — Идио сел на кушетку и уставился на своего собеседника.       — Поэтому я исполню одно твое желание, помимо побега, — отражение расплылось в улыбке за гранью зеркала. — Но для всего этого мне нужно забрать твое зрение. Твои глаза.       — Это будет больно?       — Очень.       — Ну что же, — равнодушно произнёс заключённый. — Если ты сможешь подарить мне знания обо всем в этой вселенной, я согласен.       Идио был уверен, что выполнение подобной просьбы невозможно. Но самопровозглашённый бог согласился. Пространство вокруг разрушилось, мужчина парил в космосе, наблюдая за тем, как его зеркало исчезает в безумном круговороте ужасных потоков среди других таких же осколков.       — Найди меня, — произнёс голос отражения в голове Идио, а затем ужасная боль поразила его глаза. Казалось, будто их выжигают изнутри, уничтожают, стирают из реальности. Заключенный разлепил веки, но мрак не рассеялся. Трясущимися руками Идио дотронулся до лица. Его пальцы скользили к глазам. Но вместо них была лишь пустота.       Потерянный в кромешной тьме мужчина в страхе ощупывал простынь. Он озирался, пытаясь разглядеть хоть что-то, но все попытки были тщетными. Наконец, он успокоился и откинулся на кровать. Его тело ощущало мягкий матрас. Теперь это ощущение усилилось в разы. Идио чувствовал, что видит свою кровать, хотя и не мог этого сделать в реальности.       «И всё же, — задал сам себе вопрос ученый. — Бог ли он, или меня снова пытаются обмануть?»       Мужчина повернулся. Под его рукой сморщилось несколькими складками покрывало. Раньше ему было бы всё равно, но сейчас подобная мелочь почему-то очень раздражала.       «Но как я смогу найти его, как я смогу выбраться, — с упоением продолжал свои размышления Идио, одновременно пытаясь разгладить под собой нежную ткань, — ведь я ничего не вижу.»       И тут одна навязчивая мысль, которая уже давно сидела как заноза, но не хотела себя выдавать, засияла новыми красками. Идио не знал ответа на свои вопросы! Значит ли это, что Бог — фальшивка, которая не смогла исполнить его желание, но взяла плату? Будто в ответ на это озарение, в голове раздался гул. Невыносимый шум, сметающий прочь уже успевшую выстроиться картину кровати. Затем голос. Тот самый голос.       — Перестань размышлять, — жёстко приказал Бог, прорываясь сквозь шумовую завесу. — Просто поверь. Просто прими моё существование и моё желание как должное. Допусти их существование.       Тишина. Но голова не перестала болеть. В ней роились мысли, пришедшие в один миг из ниоткуда. Одни кричали, что это обман, другие пытались доказать обратное. Идио в панике схватился за голову. Ему казалось, будто бы она сейчас лопнет, разрываемая эмоциями и информацией. Из его горла донесся сдавленный крик.       «Я готов. Я готов, — шептал он, пытаясь выделить себя среди мыслей. — Лишь бы не слышать эти голоса. Пусть он существует. Я хочу верить, что он существует. Спаси меня от них, Боже!»       И мысли развеялись и очистились. Голова внезапно стала легкой. Настолько легкой, что Идио почувствовал головокружение и рухнул на кровать. Кончики его ушей зудели. Его голова, у основания волос покрылась мурашками. Странное, но приятное чувство. Такое бывает, когда мама внезапно целует свое дитя в лоб. Странно, откуда Идио знает эту аналогию.       Дождавшись, когда его тело придет в норму, мужчина снова попытался встать. Его ноги опустились в мягкий ворс ковра. Эти чувства оказались настолько непривычными и приятными, что Идио не удержался и поводил ступнями по шерстяной поверхности. Каждая ворсинка приятно щекотала — это ли не блаженство.       «Так значит все-таки Бог, — снова начал думать ученый, но вовремя осекся и прогнал скептические мысли, чему немедленно усмехнулся. — Так вот что значит — верить.»       Идио посидел, потом медленно поднялся и принялся ходить по коврику рядом с кроватью. До его ушей доносилось слабое шуршание ступней о ворс, тиканье часов и больше ничего. Даже запаха не было. Мужчина прошелся дальше, его голые ступни ступили на что-то холодное и тут же к нему прилипли. Его шаги сопровождались шлепаньем, а кожа ног будто не хотела отпускать пол и со звуком отрывающегося скотча отлеплялась от поверхности. Судя по всему — это плитка. Удивительно. Пока он был зрячим — он не замечал такой простой и банальной вещи, как пол.       Идио ловко ухватился за стул, почувствовав его изогнутую металлическую спинку, сделанную из трубочек, отодвинул его и сел. Его пальцы коснулись шершавой поверхности деревянного стола. Мужчина немного посидел, привык, а затем налил в рядом стоящий стакан немного жидкости из графина. И только тогда он осознал, что может видеть. Не так как раньше, различая цвета, глубину, но все же видеть. Среди темноты он отчетливо различал слабо выделенные белым контуром очертания предметов.       — Ну вот видишь, — сказал внезапно графин, открыв свой глаз. — Поверил — и чудо произошло. Истинное зрение только начинает в тебе зреть. Однажды ты будешь видеть даже больше того, чем видел глазами.       Стукнула входная дверь — чтобы ее открыть, кто-то навалился на нее всем своим весом. Легкий скрежет старых замков. Шуршание той немногой ржавчины, которая еще каким-то чудом осталась внутри механизма. Идио насторожился, моментально обернувшись на звук. Дрожащие белые очертания, казалось бы, утонченной двери, двигались. Легкий скрип петель, которые еле выдерживали вес конструкции. За ними уже знакомые очертания. Этот человек вчера приносил планшет с договором.       Сейчас Идио не мог различать цветов, хотя сам себе он все же усмехнулся. Он был уверен, что на его госте все та же светло-бежевая ливрея.       — Идио Фийа, вы слишком плохо выглядите, — с беспокойством сказал швейцар, заходя внутрь. Дверь оставалась открытой. Но и это лишь иллюзия свободы. Даже сейчас, не имея возможность видеть так, как раньше, Идио различал небольшое белое свечение офицеров, которые стоят на выходе. При попытке к бегству, они не причинят вреда, не зашвырнут его обратно в камеру, как раньше. Нет. Они вежливо убедят его, что ему еще рано выходить из комнаты. В довесок у него закружится голова. Те, кто проектировали эти места, явно знали толк в устроении побегов.       Все в этой комнате дышало опасностью. Температура, воздух, предметы, еда. Находящийся здесь при выходе за эти «тепличные условия» обязательно почувствует недомогание. Ужасно, когда науку используют ради удержания ученых.       Усмехаясь собственным мыслям, Идио сказал, что все в порядке. Но очертания лица швейцара больше походило на картину карикатурщика, рисующего страх в гиперболических формах.       — Время бегства, — шептал в голове голос Бога. — Я помогу тебе.       Дрожащая белая граница, которая сейчас определяла для Идио посредника начала медленно таять, будто какая-то невидимая сила стачивала его тело до небытия. Одежда мягко опускалась на пол. Если бы не она, то связка ключей бы обязательно издала бы предательский звон. Но на этот раз она лишь глухо упала в мягкую ткань.       — Не молчи, мой пастырь, — нежно напевал голос Бога. — Расскажи твоему пропавшему другу о своих печалях, пока надеваешь его форму.       — Но ведь у меня другое лицо, другая внешность, все другое, — пытаясь общаться мысленно и что-то одновременно говорить вслух, подумал Идио.       — Ты же сам был уверен, что все здесь такие же как ты, — усмехнулся Бог. — А значит и стража не смотрит на лица тех, кто вокруг. Им нет до окружающих дела, верно? Хорошая гипотеза.       — Но всего лишь гипотеза!       — Ну ты же ученый, — продолжал подначивать всевышний. — Не хочешь ли ее проверить?       — Разве ж у меня есть выбор? — грустно усмехнулся Идио, поправляя на удивление хорошо севшую на него ливрею и двигаясь к выходу.       — Выбор есть всегда, — удаляясь куда-то вглубь сознания, как-то грустно сказал Бог.       Запирая дверь, Идио удивлялся тому, что знает, как это делается.       — Шагай! — ткнул его чем-то острым в спину один из стражей. Он действительно даже не взглянул на него. Даже не вгляделся в его лицо. Ведь он даже не заметил, что вместо глаз теперь зияет пустота.       Теперь ученому вдруг стало жалко швейцара. Он-то всматривался в лица. Он увидел приобретенное им уродство. Может быть и волновался он по-настоящему? Ужасно… Когда мальчик, увлекающийся естеством этого мира, успел стать черствым и невосприимчивым? Когда он забыл о чувстве страха перед смертью? О том, что посторонние тоже имеют чувства? Когда произошли эти чудовищные перемены?       Идио взглянул на свои дрожащие руки. Он жаждал увидеть их здоровый лазурный цвет. Но вместо этого лишь дребезжащий контур. И шаги. Их звук давил на сознание. Шаркающие собственные говорили о бессилии и стремлении жить дальше во чтобы то ни стало. Твердые, отзывающиеся эхом, его стражей — о том, как жизнь сломала их. Крепких парней, служивших родине за простую идею чести, и теперь влекущими существование под угрозой смерти, сопровождая бедных. Таких, как он, таких, как тот исчезнувший швейцар. А кем был он до того, как власть сняла с себя маску?       — Здесь тебе направо, — снова вклинился Бог в его мысли.       Идио посмотрел в ту сторону. Большая обшарпанная вывеска: «Машинный Экспериментальный Отсек».       — Мне сказали проверить работу заключенных над практическими проектами, — с внезапно возникшей сухостью в горле, немного давясь, проговорил Идио.       — Раз приказали, значит иди, — снова что-то острое уперлось в спину. Волнения напрасны. Его стражи даже не сомневались в словах. Им действительно не было никакого дела до него.       Лихорадочно перебирая полумеханические ключи на связке, Идио пытался найти тот, что запирал отсек. К его облегчению, такой существовал и нашелся довольно быстро.       Скрежет механизма, тиканье шестеренок, писк электронных схем: они почему-то ласкали слух ученого. Они отдавали той самой романтикой, о которой он мечтал в детстве. Но звуки доносились недолго и сменились протяжным и неприятным скрипом, мгновенно развеяв сладкие думы.       Недавно заключенный, теперь он шагал по коридору, недосягаемому для тех, кто трудился в ангарах внизу. Он шел туда, куда ему говорил голос. За ним тяжело шагали его стражи.       — Вот этот ангар, — повторяя за голосом в голове, произнес Идио, пытаясь понять эмоции на лицах. Но зрение никак не могло дать ему четкие очертания.       — Открывай, давай! — грубым и безучастным был ответ.       Ученый приблизился к двери. Кодовый замок. И на что надеялся его проводник. Идио глянул на табличку рядом. «Космический аппарат на основе исследований номеров 0300-0400. Прототип. Доступ гражданским воспрещен».       «Хах, но я же гражданский», — подумал ученый, на что тут же получил ответ Бога.       — Проход открыт, мой пастырь, — и действительно дверь поддалась. Пытаясь разглядеть ее торец, пока стражи его толкали внутрь, Идио ужаснулся. Внутренность двери будто была сожрана неведомой силой.       «Неужели Бог таков?» — думал он, пытаясь не обращать внимания на скрип закрывающейся тяжелой двери. Стража осталась снаружи, чинно дожидаясь спутника-ревизора.       Скрежет механизмов, шорох ржавчины, завывание случайных потоков воздуха, проникающих между платформой и прозрачной армированной шахтой лифта, приятно наполняли слух спускавшегося в ангар Идио. Свет по мере приближения ученого к цели загорался то тут, то там, освещая белый плитчатый пол со стальными ржавеющими швами. Стены ангара матово отражали дневной свет технических ламп. Они не блестели металликом, но и не покрылись коррозией. Хотя, так было, конечно, лишь на первый взгляд. Присмотревшись, вы обнаружите бурые разводы около микротрещин и стыков. Но никого это не заботило, ведь главный венец этого ангара стоял в центре. Перед ним медленно выезжали из-под пола управляющие панели.       Но остановимся на самом главном, что так упорно пытался рассмотреть Идио своим, теперь несовершенным зрением. Металлический блестящий корабль, с множеством небольших сквозных отверстий на обшивке. В центре корабля также было сквозное прямоугольное отверстие. Изнутри оно было лишь интересным окном в центре челнока. Но это все — чудо инженерной и научной мысли, что было выращено извергами в суровых тепличных условиях.       Попасть внутрь не представлялось возможным. Да и стоит ли? Это не более чем прототип. Он не прошел ни единого полевого испытания.       — Хочешь опробовать? — спросил голос в голове. Не дожидаясь ответа, снова произошло чудо.       Вместе с обильными искрами, идущими от контрольной панели, люк корабля с приятным шипением разгерметизации, отъехал вперед, а потом плавно опустился вниз, образовав лестницу.       Шалость тут же возымела результат. Мягкий дневной свет сменился мигающим красным. Голову Идио наполнил ужасный воющий звук сирены. Теперь ученый не мог слышать приятного скрежета механизмов, запирающих двери и поднимающих лифты наверх.       — Чего стоишь? — спросил голос. — Быстрее внутрь!       И правда, только Идио успел взойти на борт, как охранная система была взята под контроль живыми людьми. Челнок снова оказался запертым. Здесь уже почти не слышно сирен, и ученый с упоением слушал шипение воздуха, которое необходимо для герметизации корабля.       Идио шагал по космическому судну, воодушевленно озираясь. Хоть он и видел все лишь очертаниями, но объем работы поражал. Вот он проходит мимо того окна в центре корабля, поднимается на капитанский мостик, проходит рубку и садится в удобное кресло одного из двух пилотов.       Приборная панель. С его зрением она однообразна и непонятна. Возможно, цвет и помог бы ему разобраться, но с его состоянием — невозможно. Ученый откинулся в мягкое кресло и стал ждать, пока его извлекут отсюда и сделают овощем. Теперь им даже не придется лгать. Попытка к бегству — казнь.       — Спать собрался, пастырь? — вдруг очень громко и властно спросил Бог.       — Но, я же… — не в силах подобрать слова, Идио рассмеялся. Это не тот искренний и чистый смех. Нет. Это нервный смех того, чья жизнь сломана, сломана не один раз, сломана не одним человеком, сломана системой и, что страшнее всего, им самим.       — Так ты приглядись, — усмехнулся Бог. — Я же обещал тебе знание. И знание пилотирования — лишь малая часть того, что я могу предложить тебе.       Ученый снова взглянул на приборную панель. Удивительно, но он знал все, что ее касается. Включение системы, идентификация. Бортпроводник, не имеющий пароля по причине ранней стадии разработки.       А тем временем на штурм челнока уже выстроились войска особого назначения. Такие же, как и те стражи, но с более чисто промытыми мозгами. Биомашины, не имеющие даже зачатка воли.       Несколько движений и первый тест челнока. Сквозные отверстия засияли глубоким синим цветом. Пространство струилось через них, и во мгновение зал стал гораздо больше. Точнее ткань пространства просто вытянулась, отдалив челнок от стен ангара на множество метров.       — Удачный тест, — шептал голос. — Давай дальше.       Еще несколько кнопок и тумблеров. Слежение за показателями приборов. И вот пространство течет через сквозное отверстие в центре. Звуки разрядов приятно щекочут слух Идио. Вскоре приготовления готовы. Пространство изгибается, будто скатерть, тянущаяся через кольцо. Внутри, смотря в окно ведущее в отверстие, можно увидеть космос. Да сейчас почти отовсюду можно было увидеть громадную воронку, тянущую материю космоса через атмосферу куда-то под землю.       Крыша амбара вместе с пространством искривилась и потекла вниз, освобождая путь слоям космоса.       Идио снова стал колдовать над панелью. Воронка расширилась и захватила весь корабль. Бортсистемы перешли в режим ожидания, меняя каждое мгновение значение гравитации и расположение корабля. Сейчас челнок находился одновременно и на земле, и в космосе. Идио медленно стабилизировал положение корабля, переводя его в космическое пространство. Подставка, обеспечивающая челнок энергией и прочим, отсоединилась от корпуса. Челнок тщательно герметизировал новые отверстия. Когда бортпроводник показал полное завершение всех процессов, Идио оставалось лишь дождаться, когда корабль окажется стабильно в фазе космического слоя пространства, а затем отключить все системы, искривляющие ткань мироздания.       Не прошло и минуты, как челнок оказался на орбите планеты.       — Сбежать я тебе помог, — сказал голос Бога. — Теперь и ты помоги мне.       — Знаю, — уверенный в собственных силах Идио смотрел пустыми глазницами вперед через армированное стекло на космический простор.