This's depravation, fck!

Чонгук цепляется плечом за угол, когда Тэхён толкает его дальше в коридор, и падает на задницу, не удержав равновесия. Тэхён сейчас жутко зол, буквально пышет яростью и от нетерпения облизывает губы уже раз в сотый. Его бесит сам факт того, что младшему все так чертовски забавно, потому что ему совсем нет, а чужое улыбчивое хитрое лицо буквально выбешивает на раз-два. Тэхён ненавидит, когда его пытаются дурить или же думают, что имеют над ним власть, и как бы не важно, что все же имеют, для Тэ факт своего первенства, главенства, силы, в конце-то концов, настолько неоспорим, что поведение Чона в кишках сидит и раздражает. «Но тебе же нравится его упрямство! — ноет внутренний голос. — Ты же почти, как сука, течешь от того, как он иногда смотрит с высока на тебя!» — Заткнись, — шипит, нет почти рычит Ким, наступая на младшего и зверея от собственной внутренней неуверенности, так что пальцы подрагивают от злости. — Но я молчал, хён, — с ухмылкой выдает Чонгук, пятясь назад и стараясь не наебнуться на чем-нибудь, что может попасться под ноги. Кровь в жилах стынет от взгляда Тэ, но хрен Гук покажет, как воздействует на него эти почти черные в приглушенном освещение радужки глаз. «Не в этой жизни, не-а!» — Сука, как же ты меня задрал! — в один момент Ким хватает парня за шею, но Чонгук даже не сопротивляется, смотрит открыто и ждет того, что будет дальше. Старшего это бесит. — Ты, сраная ведьма, в печенках у меня сидишь, слышишь! Сколько можно! Вместо того, чтобы оставить меня в покое, ты нарываешься и заставляешь меня желать тебя убить в ближайшем пустом школьном кабинете! — Оу-у, ты уверен, что убить, а не подставить собственный зад под мой член? — невинно хлопает глазками Чонгук, но ухмылка слишком грязная и вызывающая. У Кима дергается правый глаз от такой дерзости. Еще два шага и они в его комнате. — Блять, сегодня будет страдать явно не моя жопа, Куки. Тэхён толкает Чонгука к своей кровати так сильно, что парень не только долетает до нее, но и падает, не удержавшись на ногах. У младшего по-прежнему ухмылка на губах, даже удивление ей не помеха, а подозрительный прищур глаз только добавляет картины, когда он облизывает от непонятного предвкушения губы. Тэ чувствует эту сильную расползающуюся по телу эмоцию так ярко, но на секунду замирает, только для того, чтобы в следующую секунду накинуться на парня и с болью придавить его влажные губы своими, сразу же кусая. Это совсем не круто, потому что одна секунда прикосновений, а Гук уже чувствует на языке привкус крови. Из-за чувств и эмоций, что они делят пока непонятно чья она, но ему плевать — раз старший хочет грубо, то пусть будет грубо. Чонгук кусается в ответ сильно, сжимая в своих пальцах волосы Тэ, до боли их оттягивая, но не позволяя ему отстраниться, жестко держа его за плечо второй рукой. Ким понимает, что все выходит из-под контроля и начинает брыкаться, пытаясь вывернуться, но Гук слишком сильный, и это не справедливо!!! Вся борьба между ними сопровождается рычанием, шумным сбитым дыханием, стонами боли от укусов, разбивающимся в мозгу возмущением и распространением горячего возбуждения по телу. Не ясно кто из них первый возбудился, чьи именно это ощущения, потому что первое, что волнует обоих — как выгрызть другому глотку. Они буквально желают друг друга сожрать, и ни один не собирается отступать от этого. Битва до последнего вздоха или же уцелевшей вещи… Одежда валяется на полу, на коже наливаются синяки, ссадины и укусы. С кровью, почти животные, злые. Каким образом это все получается никто не задумывается, нет времени на расставление по своим местам ворох запутавшихся мутных мыслей в обоих головах, кажется что тут работают только инстинкты, но вот… разборки от чего-то происходят не в набивании друг другу рожи (хотя Тэхён и влепил младшему звонкую пощечину, не жалея самого себя), а в вымещении своей злости иным образом, более приятным в любых смыслах. Не было споров кто будет сверху, кто снизу, они вообще не говорили, а рыки и командное: «Заткнись!» — не назовешь диалогом. Тэхён просто был до пылающей ярости зол и не контролировал себя, Чонгук же еще не потерял остатки рассудка, а потому не хотел оказаться с порванным задом, отчаянно понимая, что такой Ким, даже сам получая боль, ни за какие уговоры, угрозы, предложения не остановится. Просто не сможет. Все было скомкано, сумбурно. Непонятно было откуда взялась смазка, когда длинные узловатые пальцы стали растягивать тугие мышцы… Ощущения смешались, в голове был полный хаос, который невозможно было успокоить или остановить. Чонгук цеплялся за покрывало, гнулся, пытаясь ненароком уйти от прикосновений, но не перечил, заставлял себя расслабляться и скулил в мокрую от собственной слюны ткань, а Тэ возбуждался от этой картины и звуков только сильнее, давил на Чонгука внутри и облизывался, точно большая хищная кошка над своей очень вкусно пахнущей добычей. Рваные движения, жар по всему телу. Наслаждение Тэхёна бьет младшему по мозгам, а боль Чонгука оседает внутри Кима и слегка гасит то разбушевавшееся пламя. В обоих все смешивается в одну едкую жижу, в которой хочется только тонуть, тонуть и еще раз тонуть, потому что боль постепенно отходит, ее затмевает наслаждение, и его так много, что по телу пульсирует непонятное ощущение, точно кричащее красным неоновым шрифтом: «Еще немного и будет передозировка». Жарко. Кожа липнет к коже, волосы липнут к мокрому лбу, а ткань покрывала доставляет неприятное ощущение трением о возбужденную в двойном размере кожу. Дискомфорт и эта беспощадная пытка сладкими, точно карамель, касаниями и толчками вынуждают тела трястись от количества ощущений и выстанывать обоих, как бы Ким не сжимал свои челюсти до скрежета зубов. На долго никого не хватает, они едва держатся пятнадцать минут, с того момента, как Тэхён толкнул Чонгука в комнату. И оргазм накрывает так сильно сначала старшего, что не вытерпел горячей узости тела Чона, а затем и самого Гука. Его накатывает такой сильной волной ощущений Тэхёна, что он не выдерживает, кончает на покрывало и от всего происходящего внутри него рвет ткань в своих руках, весь трясется, не замечая, как Ким упал на кровать рядом и весь тоже бьется в сладких конвульсиях, выстанывая так низко и грязно, что уши закладывает глухим раскатистым басом. Сумасшествие да и только, никаких слов не хватит, чтобы описать весь тот спектр ощущений и их силу, потому что напряжение такое, что обоих вырубает почти одновременно. Глаза закрываются и все под веками пляшет яркими огнями, точно спецэффекты встроены для пущей красочности, но потом темнота. Нега и полностью два мокрых вымотанных до последней ниточки тела. *** Пустота. Черные сгустки плотного, словно бархатная ткань, дыма медленно рассеивается, утекая потоками в разные стороны. Кажется, что через щели темноту засасывает сильными насосами, но за одной горячей темнотой, выжигающей тебя по молекуле изнутри, находится еще одна, но прохладная, словно летний ночной ветерок или морской бриз. Из последней уже не хочется выбираться, но постепенно вперед толкает желание идти дальше, искать выход, открывать двери и преодолевать шаг за шагом, пока не отыщется спасительный свет, что поможет прозреть и увидеть то, что на самом деле происходит. Дверь. Еще одна. Они не кажутся настоящими дверьми, потому что у них нет ни ручек, ни петель — еще одни сгустки темной материи, которая застилает обзор, но глаза открыты. Постепенно в полной тишине появляется треск и с неба, или же потолка, если он вообще есть в этом бездонном пространстве, начинают сыпаться осколки. Отламываются огромные куски, но к рукам или же то, что возможно назвать руками, осыпаются только крошечные пылинки. Они красные. Обжигающие. Чонгук открывает глаза, хотя те невероятно тяжелые. Дыхание очень медленное, а воздух все еще кажется таким горячим, что хочется очутиться где-нибудь в горах, желательно снежных. Тэхёна рядом нет, но думать о том, где может быть эта бестолочь у младшего нет никакого желания, он чувствует только тяжесть в теле и желание глотнуть кроме холодного воздуха еще и воды. — Какое же блядство… — вся кожа неприятно грязная, как бывает, когда пот высыхает, а еще бедра стягивает в некоторых местах, кожу живота также. Чонгук морщится, слишком быстро для своего состояния понимая в чем все же причина такого дискомфорта. Поясницу очень неприятно тянет, и Чон совсем не желает знать, что было бы, не будь у него достаточно хорошей растяжки и довольно натренированных мышц. «Просто не встал бы еще неделю, что еще же?!» — орет голос внутри, а потом тихо ойкает, когда Гук встает на ноги. Тэхён находится на кухне. Парень сидит с чашкой в руках и смотрит в желтовато-зеленую воду классического улуна, не оборачивается на звук совсем уж не тихих шагов и только после того, как Чонгук окликает его в третий раз, поднимает голову и сразу же округляет глаза. — Ох… — удивление гаснет так же быстро, как и появилось, а щеки краснеют, глаза опускаются вниз, как и голова и плечи… Тэ выглядит невероятно побитым, грустным и провинившимся щенком, Чонгук бы не удивился сейчас, если бы Хён заплакал. — Не хочешь чаю? — быстро подрывается он с места и уже достает чашку, вновь кипятит воду, потому что та остыла — Гук делает вывод, что Тэхён давненько тут сидит, так как вода уже не горячая, да и на нем свежая одежда и волосы еще влажные — насыпает заварку, точно пытаясь отвлечься, но его слишком открыто выдают дрожащие пальцы рук… и Чонгуку становится неожиданно неловко. Тэхён сейчас такой непривычный, путающийся в действиях, подрагивающий, нервный, со слишком виноватым взглядом и, что главное, не огрызающийся, не пытающийся поострить или задеть. Чонгук понимает, что ему все это дико не нравится, и он хмурится, сильно, да так, что вновь повернувшийся к нему Ким роняет чашку с горячим чаем на пол, только посмотрев на него. — Ты долбанулся? — Чон звучит спокойно, а старший вздрагивает, будто его сейчас бить будут. Младший от такого неожиданно закипает опять, лишь сильнее сводя брови к переносице. — Что за цирк ты тут устроил?! — Я… я… — заикается Тэхён, закусывая дрожащую губу. Чонгук отчетливо понимает, что от кулака на щеке Кима парня отделяет только осколки керамической чашки на полу. Младший просто не собирается идти на такие собственные жертвы ради такого пиздюка. — Что ты? Что за сопли?! Решил тут раскаяние устроить? Кому оно надо? — зло и достаточно грубо говорит Чонгук, пока старший распахивает свои глаза от неверия. — Перестань вести себя, как херова истеричка, я даже ничего не сказал, а ты уже успел с десяток сценариев моего гнева в своей тупой башке написать. Перестань заниматься дерьмом, Тэ. Я, блять, даже не был зол, до того, как увидел твои девчачьи сопли, — уже чуть мягче добавляет он. Киму не верится, но он с шумом выдыхает и от незнания, что же стоит на все это сказать, только кивает пару раз спешно, а потом достает мусорное ведро и начинает собирать осколки. Чонгук садится на корточки прямо где и стоял и начинает помогать, не нарушая больше этой отчасти неловкой тишины. — Ай, сука блять, — шипит неожиданно младший. На большом пальце порез от осколка, выступает кровь и Гук нехотя погружает палец в рот, зализывая ранку и убирая кровь. Поднимает глаза вперед, натыкается на Кима и замирает. — Чего пялишься? — Не чувствую… — широко раскрыв глаза и приоткрыв рот шепчет Тэхён, смотря на младшего не меньше, как на само божество, что спустилось к нему в комнату, пока тот дрочит на очередную — или не очередную, а определенную — задницу. — А?.. — Не чувствую боли. Тебя не чувствую. Чон моргает, сглатывает, смотрит, моргает раз десять. А потом встает и со всей силы бьется локтем о дверной косяк. — Ай-ай-яй! Бля-ать!!! — орет младший. — Я не чувствую тебя! Я реально тебя не чувствую, черт дери мою священную задницу! — Очень скромно, Тэхён, прям не могу… — Наконец-то! Ура-а! — Ким начинает прыгать от счастья, хлопая в ладоши, чокнувшись разом от такой новости, а Гук хоть и рад, но улыбается натянуто и вовсе не от боли в локте. Неожиданно становится как-то грустно и паршиво. В груди вяжется узел и затягивается все больше. Это все? Конец? Тэхён наказан, получил свою порчу. Попутно, правда, трахнул свою неудавшуюся ведьму, но вот, видимо, проклятье снято и все, можно оправдано считать, что контракт исчерпан, а Чонгуку пора собирать манатки и уходить. И… больно от этих мыслей. Больнее, чем удар о косяк, чем разбитые колени и прищемленный палец вместе взятые. — Что ж, отлично! — наигранно довольно отзывается Чонгук, прерывая веселье Тэхёна. — Теперь нас ничего не связывает, можно забыть обо всем и считать, что ничего и не было! Чонгук бодро опускается обратно и шустро собирает осколки в мусорное ведро, скидывая с керамическими кусками, кажется, и себя самого. И когда иметь связь, иметь нечто общее с Ким Тэхёном стало так важно и необходимо для Чонгука?.. Когда блондинистый индюк перешел грань самодовольного ублюдка и стал кем-то важнее сухой ветки под ногами для младшего? Чон и не знает нужен ли ему ответ, лишь бы в груди перестало тянуть так противно, а остальное стерпится, пройдет. Только Тэхён сам замолк и раздражает этим, лучше бы болтал и продолжать радоваться — всяко лучше, чем эта тишина и звон падающих на дно черепков. Тэ же просто не знает что сказать. Слова младшего неприятно кольнули что-то внутри и теперь Ким никак не мог избавиться от привкуса горечи на языке. Да… он чувствует и теперь себя абсолютно точно моральным уродом, потому что трахнул младшего и причинил ему боль, и даже то, что Чонгуку как бы понравилось в итоге — нет, не успокаивает совсем. — Да… можно, — бесцветно отзывается Ким. В голосе уже ни капли радости былой или веселья, ничего нет. «Все это не так… Не должно быть так», — думает Ким, только предпринять хоть что-нибудь не получается. Но вот осколки убраны, на Чонгуке чистая одежда и он уже в коридоре засовывает ноги в свои кроссовки. Тэхён больше ничего не говорил, а Чонгук ограничился лишь «вот и отлично» и «я воспользуюсь ванной», на этом все, и вот теперь он хочет уйти и оставить Кима, закрыть дверь, пожелать старшему удачи, а на завтра сделать вид, точно они незнакомцы, что не улыбались друг другу, не делили поцелуи, не изводили друг другу болью, издевками, желанием, чтобы перечеркнуть, а потом вычеркнуть это время, как испорченный кусок написанного текста. Это отвратительно в мыслях, на словах — совсем убийственно. Только оба молчат. Эта странная тишина убивает. В головах обоих есть что сказать, очень многое есть, на самом-то деле, но что-то мешает. Наверное, страх. Страх быть все же высмеянным, не принятым, разбитым в конец. Чонгук хмурится, Тэхён молча моргает и жует губу, и терпения не хватает у младшего, так что он разворачивается и хватается за холодный металл. Обжигает. — Что ж, пока Тэхён… хён, — и выходит прочь, пока не стало совсем паршиво, пока не стал чувствовать себя мелкой соплей, что готова расплакаться от любой мелочи. У Кима почему-то звенит в ушах, звенит так сильно этим едва слышным «хён», что парню приходится с силой зажать уши ладонями, будто это может ему помочь. «Нет-нет-нет-нет, — колотится внутри, пульсацией под веками. — Почему-почему-почему так?» А в ответ тишина и Тэхён на нее чертовски сильно злится. Чонгук просто уходит низко свесив голову и опустив плечи, хочется прижать к груди подушку, как делал это в детстве, думая, что та сможет успокоить это тянущее чувство боли, после того, как тебя поругали родители за порваные штаны и разбитые коленки. Но его не ругали родители, а на душе все равно слишком мерзко. Есть желание упасть на кровать и больше никогда не подниматься с нее, потому что сейчас все кажется таким отвратительным, а если он еще раз увидит лучистую, счастливую улыбку Тэхёна, то просто разлетится пеплом. «Чертов Тэхён, все от него, все из-за него!» — ругается и на себя тоже Чонгук, но Кима в голове все равно как-то уж слишком много. И когда старший сбивает его с ног и валит в бок на траву, чонгук опять орет, что ебанного Ким Тэхёна слишком много в его маленькой жизни, пока его сильнее прижимают к траве и слишком быстро затыкают. Чон даже понять не успевает, какого черта губы Тэ сейчас его целуют, почему он сам лежит на траве, а ему в спину упирается что-то жесткое, а он уже кусает старшего в порыве злости и отталкивает. Он не героиня слащавой дорамы, чтобы с визгами и стонами прикрывать глаза от удовольствия. — Ты что делаешь? Головой тронулся? — выпаливает Чонгук громче нужного, но они на небольшой улочке и вокруг никого, так что становится все равно. — Прости… — и Гук стискивает зубы и кулаки, думая двинуть старшему за эти нюни и театральные сцены. — Ты-ы… — угрожающе тянет младший, уже раздумывая куда лучше и побольнее будет ударить этого воистину индюка. — Подожди, Чонгук, я… Прости, что повалил, за поцелуй я извиняться не буду, — и Чон хочет размазать рожу по асфальту рядом. — Я не хочу все вот так, ясно? Ты придурок, а еще совсем не уважаешь меня, хотя я твой хён, но я, правда, я не хочу, чтобы мы делали вид, что ничего не было. У Тэхёна щеки горят, а еще он поверить до конца не может, что сидит тут и говорит все это долбанному Чон Чонгуку, но… но он должен, иначе никогда себе не простит. Просто этот засранец и правда стал для него дорог, а мысль о том, что его рядом не будет так сильно ранит, что выть хочется. Если его сейчас пошлют, он поймет, наверное, тут уж ничего не поделать, но он привык брать каждый шанс, что у него есть и упускать этот не намерен. Как бы страшно ему не было. — Ты парень, у тебя нет груди и длинных волос, но мне спокойно с тобой и не скучно… Задница у тебя классная, но и вообще ты красивый… и я просто хочу, чтобы без всех этих проклятий мы, ну знаешь, чтобы мы остались связаны… И ты мне нравишься, правда… — голос все тише, а румянец все ярче. Чонгук перед ним сидит в шоке и моргает своими большими глазами, не веря, но кончики ушей сильно краснеют. — Боги, я не верю, что говорю это тебе, говнюк, — бубнит уже в ладони, коими закрыл свое лицо от смущения Тэ. — Ты придурок и индюк, — наигранно жестко говорит Чон, через минуту молчания, и Ким слишком резко поднимает голову, чтоб посмотреть на смущеного, хмурящегося мелкого и снова подумать, что тот засранец, красивый засранец, которому он еще надерет задницу. — Но я тоже не хочу забывать. Пусть это время было коротким, но я… я бы никогда не позволил осквернить себя тому, кто мне не симпатичен, будучи даже под приворотным зельем. Нужно несколько секунд, чтобы Тэ проморгался и слова Гука дошли до последних извилин его мозга. Нужна минута, чтобы Ким повис на плечах младшего, солнечно улыбаясь и получая объятия в ответ, и чтобы Чонгук почувствовал, как все внутри вздыхает от радости и облегчения. Нужно около двадцати минут, чтобы они вместе опять оказались дома у Тэхёна и сели смотреть новых Мстителей, поедая сладости и споря: вкуснее мармеладные червячки или мишки. Выиграют мишки, потому что Чонгук просто затыкает старшего своими губами, чуть позже заявляя, что Ким: «индюк, потому что не знаешь, что мишки вкуснее». Тэхён смеется так заливисто, как никогда прежде, а Чонгук немного залипает на квадратную улыбку. И теперь она не заставляет его рассыпаться пеплом, а вселяет в душу тепло. Вот бы все проклятия заканчивались бы так же счастливо.