Нормально
1 час и 33 минуты назад
Месяц пролетел как в густом тумане — днями Арсений различал только ритм больничных будней: шаги в коридоре, звяканье подносов, тихий разговор медсестёр у поста. И вот наконец утро, когда врач, сдержанно улыбаясь, положил на тумбочку выписку.
— Вы молодец, Арсений, — сказал доктор, листая бумаги, — организм крепкий, травмы заживают.
Но это не значит, что можно сразу в бой. Ещё минимум месяц — никаких перегрузок, стрессов и ночных съёмок. Сон, покой, прогулки. И наблюдение у невролога.
Арсений кивнул, но слова будто не до конца укладывались в голове. «Покой» звучало как что‑то чужое, как термин из другой жизни. Он медленно сел на краю кровати, чувствуя, как пол под ногами чуть качается, будто он всё ещё не до конца вернулся в этот мир.
Медсестра принесла пакет с вещами. Не теми, в которых его привезли, а с чистыми, выглаженными, заботливо переданными Алёной накануне. Арсений мягко опустил пакет на кушетку рядом, не решаясь его открыть.
Ещё одна мысль, которая мучала его все эти дни — что же теперь с Антоном, который остался в Москве на всё время пребывания Попова в больнице, и приходил практически каждый день. Шаст ничего не делал: не пытался лезть с разговорами, не заставлял есть, спать и не спрашивал, почему Арсений улыбается теперь по-другому.
Антон почти не напрягал своим присутствием, только иногда клал горячую ладонь на взмокшую грудь Попова, когда тому снился очередной кошмар. Шастун просто был, но его тихое и спокойное присутствие становилось практически интимным, нежным и успокаивающим. И Арс знал: что-то в их общении поменялось, сделало их ближе и эта близость, некогда так желанная, сейчас пугала.
В коридоре его уже ждали. Не толпа фанатов, не съёмочная группа, а те, кто был рядом всегда: Дима, Серёга, Стас и… Антон, который не стал шутить, как остальные, ободряюще хлопая по плечу, а встал чуть поодаль, будто давая ему пространство, но оставаясь достаточно близко, чтобы показать — он рядом.
Стас протянул ему кепку:
— Чтобы не светиться. Если хочешь.
Арсений натянул её низко, почти до бровей, и впервые за долгое время почувствовал что‑то похожее на облегчение.
На выходе из больницы пахло дождём и мокрым асфальтом — живым, настоящим запахом, который никак не походил на ту затхлую сырость заброшенного дома. Он остановился на ступеньках, глубоко втянул воздух и на секунду зажмурился.
И тут из‑за угла вывернула камера. Не большая телевизионная, а обычная, телефонная — кто‑то из зевак заметил его и уже тянул руку вперёд, выкрикивая:
— Арсений, один комментарий! Как вы себя чувствуете? Это правда, что…
Попов дёрнулся, как от удара, и инстинктивно шагнул назад, будто хотел спрятаться за спинами друзей. В груди всё сжалось, перед глазами на миг мелькнули другие кадры — те, что он так старался забыть: объектив, направленный прямо на него, холодный свет лампы, тишина, в которой слышно только, как стучит сердце.
Но в тот же миг Антон шагнул вперёд, закрывая его собой, а Стас резко и твёрдо сказал:
— Без комментариев. Сейчас не время.
Они усадили его в машину, закрыли двери, и только когда автомобиль плавно тронулся, Арсений наконец выдохнул.
— Прости, — пробормотал он, глядя в окно на мелькающие улицы, — я думал, что смогу просто выйти и сказать: «Всё нормально». А оказалось, что «нормально» теперь звучит как ложь.
Рядом молча сидел Шаст. Он не стал говорить пустых утешений, не стал уверять, что «всё забудется». Вместо этого он просто положил ладонь ему на плечо — не крепко, без нажима, просто чтобы Арсений чувствовал: вот он, реальный человек, здесь и сейчас.
— Ты не обязан быть прежним, — тихо сказал он, — можешь быть любым. Хоть тихим, хоть злым, хоть тем, кто вообще не хочет ни с кем разговаривать. Я тут.
И для Арсения эти слова были, как глоток свежего воздуха: «я больше не хочу притворяться».
Машина выехала на широкий проспект, и город, который ещё недавно казался враждебным, вдруг стал просто городом — шумным, суетливым, но своим. Арсений снова глубоко вдохнул, на этот раз уже не боясь, что запах вернёт его обратно.
Где‑то там, в тени, всё ещё оставалось эхо того места и тех дней. Но сейчас он ехал домой. И этого пока было достаточно.
***
Дом встретил его тишиной — такой плотной, что она поначалу казалась почти чужой. Арсений стоял в прихожей, сжимая в пальцах связку ключей, будто они были единственным якорем, который не давал ему снова сорваться в ту чёрную воронку воспоминаний. Всё было на своих местах: куртка на вешалке, тапочки у порога, на полке — пара дисков с концертами, которые он когда‑то смотрел ради смеха и вдохновения. Но эти привычные вещи теперь выглядели как декорации: красивые, знакомые, но будто не до конца настоящие. Антон, который снова молча последовал за ним в квартиру, тихо поставил сумку у стены и замер рядом, не навязываясь, не торопя. — Чай? Или просто посидим? Или вообще ничего. Что хочешь. Арсений хотел сказать: «Хочу, чтобы всё было как раньше». Но вместо этого просто кивнул: — Чай. Наверное. Пока Шаст возился на кухне, мужчина прошёл в гостиную и сел на диван — не развалившись, как раньше, а аккуратно, будто боялся, что любое резкое движение снова разбудит тот страх, который всё ещё прятался где‑то под рёбрами. Он смотрел на окно, на серый день за стеклом, и пытался поймать хоть одну простую, спокойную мысль. И тут взгляд упал на пульт от телевизора. Обычный, ничем не примечательный, с чуть потёртыми кнопками. Но в тот момент он вдруг показался ему опасным — как что‑то, что может включить прошлое. Потому что телевизор — это новости, интервью, ток‑шоу… и камеры. Много камер. Он резко отвёл взгляд, будто пульт мог его укусить, и уставился на собственные ладони. — Держи, — Антон вернулся с кружкой, поставил её на столик и сел на край кресла, не слишком близко, но и не на другом конце комнаты, — без сахара, как ты любишь. Арсений обхватил кружку, чувствуя, как тепло медленно пробирается сквозь пальцы. Это было хорошо. Это было настоящее. — Знаешь, — тихо начал он, глядя на пар, поднимающийся над чаем, — я думал, что самое страшное — это когда ты там, в темноте, и не знаешь, что будет через минуту. А оказалось, самое страшное — это сейчас. Когда знаешь, что ничего не будет, и всё равно ждёшь удара. Антон вдруг поймал себя на мысли, что чувствовал то же самое, когда Арс очнулся. Он знал, что раз Попов открыл глаза, то страшное позади, но продолжал вздрагивать от каждого телефонного звонка: «а вдруг что-то случилось?». И он просто кивнул, будто принимал это как факт: да, бывает так, что тишина пугает. — Я не могу… — Арсений запнулся, подбирая слова, — Не могу просто взять и вернуться к съёмкам. Даже к репетиции. Мне кажется, стоит только выйти на сцену, сесть в кадр — и все сразу увидят, что я… треснул. Что меня теперь можно сломать одним словом. — А если не надо никому ничего показывать? — спокойно ответил Антон, — если сегодня твоя работа — просто сидеть тут и пить чай. И если завтра — тоже. Никто не торопит. В этот момент телефон в кармане куртки тихо завибрировал. Арсений замер, чувствуя, как внутри всё сжимается. Он знал этот звук. И знал, что сообщения сейчас могут быть самыми разными: от заботливых «как ты?» до жёстких рабочих «нам нужен ответ». Он медленно достал телефон. На экране — непрочитанное сообщение от незнакомого номера. «Ты думал, что это закончилось? Финал ещё не сыгран. Ты не всё рассказал». Пальцы сами дёрнулись, чтобы удалить, заблокировать, стереть этот текст из реальности. Но он не смог. Просто смотрел на эти буквы, и холод медленно полз по спине, возвращая его обратно — в тот заброшенный дом, в запах крови и страха. — Что‑то не так? — Шаст заметил, как изменилось его лицо. Арсений медленно повернул к нему экран. Антон прочитал, нахмурился, тут же потянулся за своим телефоном. — Сейчас. Я это перешлю Петрову. Пусть разбираются. Это уже не шутки. Но Арсений вдруг накрыл его руку своей — не сильно, но твёрдо. — Подожди. Не надо пока. Дай мне минуту. Он снова посмотрел на сообщение. И впервые за долгое время почувствовал не только страх, но и злость — острую, колючую, но живую. Злость на то, что кто‑то всё ещё пытается дёргать его за ниточки. — Это не про меня, — вдруг сказал он, и голос прозвучал чуть твёрже, чем раньше, — это про него. Про того, кто это пишет. Ему нужно, чтобы я боялся. А я… я не хочу ему этого давать. Антон молча убрал телефон, не настаивая, не споря. Просто остался рядом. Арсений сделал глоток остывшего чая, снова посмотрел на пульт, потом на окно, на улицу, где обычный город жил обычной жизнью. И понял: он не сможет сразу стать прежним. Но, может быть, он сможет стать каким‑то другим — тем, кто помнит, что было страшно, но всё равно делает шаг вперёд. Шастун тихо сидел рядом, словно в его присутствии была необходимость. Не для Арсения, для него самого: после всего, что он ощутил, прочувствовал, как боялся потерять… Мысль о том, чтобы сейчас хотя бы на день остаться без него, пугала. Антон прочистил горло и робко начал: — Арс, пока тебя…не было, я кое-что понял для себя, и мне кажется, что я должен был сказать это раньше… — Не надо, Антон, не говори. Я всё понимаю. Я тоже, — прервал его Арсений, и мягко накрыл его руку своей. Такую тёплую, такую живую, и почему-то впервые почувствовал себя «нормально».
