Гори синем пламенем
2 часа и 3 минуты назад
В комнате пахло пылью и сыростью, словно символизирующей безысходность. Так пахнет во всех старых и покинутых домах, которые отчаялись найти хозяев.
Оперативники двигались по помещению осторожно, как по минному полю: каждый шаг мог стереть улику, каждый вздох — спугнуть тишину, в которой ещё витало присутствие Мстителя. Это было его, пусть и временное, логово.
Прогнивший старый диван, застеленный сальным одеялом; небольшая газовая горелка — сварить кашу и закипятить воду; в другом углу — советский сундук с тряпьём и старой обувью, оставшейся от прошлых хозяев. На узком столе у окна — свеча, обрывки каких-то бумаг, камера и металлическая ручка, на которой выгравировано: «Новолебедский И.». Рядом — толстенький блокнот в потрёпаном кожаном переплёте со всунутой в него импровизированной закладкой — картонкой от пачки сигарет.
Петров неуверенно открывает блокнот и медленно садится на стул рядом.
возможно, я переборщил.
Я пытался держать Себя в рук ах. Но он не хотел говорить. Времени мало. Его ищут…Мне страшно, что могут найти, пока я не закончил…
Вечером
Я опять не сдержался и бил его со всей силы. кажется сломал ему пару ребер.
На полях:
ПОЧИНИТЬ ПУЛЬТ ОТ КРЮКА
Я его сломал. Я видел, как надежда, горящая в его глазах погасала. Он просит убить его, но Я не закончил. Надо подумать, как заставить его говорить!!!!
Четвёртый день
Он опять не двигался несколько часов. Я подумал, что издох, но проверил пульс — слабый. Нам осталось немного и пора заканчивать.
***
День третий Он мало ест. Почти не приходит в сознание.***
Когда практически 120 часов непрерывной записи пыток и издевательств было отсмотрено, Романов с облегчением захлопнул свой ноутбук и откинулся в кресле, вытянув ноги. Честно признаться, ниже, чем на х3 видео смотреть было невозможно: бесконечные побои, удары скальпелем, унижение и, выходящее за рамки, подвешивание на крюке… Кирилл Олегович думал, что мало чего осталось в мире, что может его так сильно зацепить. Оказывается, нечеловеческая жестокость способна задеть за живое любого, кто с ней столкнётся. На мгновение ему стало жаль, что Мститель убит. Ведь если бы только была возможность заставить его испытать всё то, что он творил с живыми людьми…. Романов не сомневался: желающих искать бы не пришлось.***
— Мне передали все записи, как вы и просили, — профессор психиатрии Иванов никогда не здоровался и даже не соизволил постучаться, прежде, чем войти в кабинет генерала Романова. — Проходите, Михаил Евгенич, присаживайтесь. — Что я имею сказать, Кирилл Олегович. Конечно, занимательный персонаж, этот ваш Мститель. На лицо выраженная психопатия, граничащая с манией величия и уникальным, своего рода, при данном диагнозе, чувстве вины. В его дневниках есть десятки листов, исписанных словами раскаяния и сожаления о случившемся. Я склонен думать, эти эмоции взяты глубоко из детства. Возможно, его отец, страдающий тиранизмом и обладающий невероятной жестокостью, винил маленького Ивана в смерте жены. Так часто бывает, когда мать умирает при родах. Но, избивая своего сына, он долго потом вымаливал прощение, как описывает сам Новолебёдский, «отец всегда сам перевязывал и промывал раны от кнута, которым гонял коров, на моём теле». Профессор Иванов всё ещё говорил, будто слова сами рвались наружу, не дожидаясь вопросов. — Понимаете, Кирилл Олегович, такие люди не просыпаются однажды и решают: «Сегодня я стану чудовищем». Это нарастает годами. Сначала он оправдывал жестокость отца: «Он меня любит, он просто строгий». Потом начал верить, что и сам имеет право судить. А когда внутри накопилось столько боли, что её стало некуда девать, он нашёл способ её выплеснуть — через контроль над другими. Через эти «интервью». Для него это была извращённая исповедь: заставить других обнажить душу, потому что свою он уже давно потерял. — Миш, — по-дружески продолжил генерал, — ты меня извини, но я не хочу даже думать, что его действиям и поступкам есть малейшее оправдание. — Нет, безусловно, он маньяк и психопат. Я ни в коем разе этого не отрицаю. Но тут надо понимать: дети, чьи родители были столь жестоки и безапелляционны к их увлечениям в детстве, не могут стать адекватными взрослыми. Кстати, а тот десятый череп-то кому принадлежит? — Экспертизу ещё не провели, но есть большое основание предполагать, что отцу. Иванов едва заметно грустно улыбнулся и, положив своё заключение на стол перед Романовым, поспешно удалился. Прощаться, впрочем, он тоже не умел.***
Арс уже пожалел, что его перевели из реанимации в обычную палату. Когда он открыл глаза и обнаружил себя живым, то наивно надеялся : всё кончено. Но бесконечные допросы, протоколы, следователи, которые с каким-то особым удовольствием заставляли его выуживать из глубин памяти все нелепые и омерзительные подробности своего плена, которые Арсений так сильно хотел бы забыть. Казалось, что после каждого такого визита, его начавшие заживать раны, заботливо зашитые и перевязанные, начинали снова открываться и кровоточить. Словно, заново подвешенный на крюк, он был вынужден обнажаться перед чужими людьми и рассказывать из раза в раз ужасные, липкие, болезненные подробности. — Вы же сами сказали, что у вас есть видео, — едва слышно, чтобы Арсений не понял, вступился Дима, встретившись на выходе из палаты со следователем. — А вы простите, его адвокат? — зло бросил помятого вида следак в несвежей рубашке и поспешил ретироваться, под недовольный и обжигающий Димкин взгляд. — Ну, пациент, не ждали, — уже мягко и притворно задорно спросил Позов, просунув голову в палату, — раздевайтесь, сейчас будем проводить осмотр. Арсений действительно старался не подавать виду, насколько тяжело ему давался каждый новый день. Он видел заботу пацанов, получал подарки и открытки от фанатов и друзей, которые, признаться честно, уже некуда было ставить. Принимал гостей, натягивая ободряющую и мягкую улыбку. Притворялся, что всё хорошо, хотя сам внутри сгорал по кусочкам, словно, его мучитель забыл в одной из ран незатушенную сигарету, которая прожигала каждый миллиметр его кожи изнутри. И вот Дима. Заботливо поправляет подушку, проводит ладонью по сбившемся тёмным волосам Арса, стараясь придать им хоть какой-то адекватный вид; задумчиво смотрит на мониторы и садится на стул рядом с кушеткой. Арс пытается разговаривать на отдалённые темы, узнаёт, как дела у Савины и Кати, сетует вместе с Позовым на погоду и обязательно обещает поскорее поправляться. А внутри с каждой секундой всё меньше и меньше остаётся живого места и сил притворяться больше нет. Он мягко благодарит Диму за заботу, говорит, что хочет поспать и, когда захлопывается дверь, даёт волю слезам. «Это было не со мной, — повторяет он про себя, стискивая пальцами простыню до побеления костяшек, — это просто плохой сон. Очень плохой сон». Но тело не слушалось разума: оно помнило. Оно вздрагивало от каждого резкого звука — от хлопка двери в коридоре, от голоса медсестры, от скрипа тележки с лекарствами. Любой звук, хотя бы отдалённо напоминающий ему о тех днях, заставлял его замирать, задерживать дыхание, ждать удара. Ему было стыдно за этот страх. Он привык быть тем, кто разряжает напряжение шуткой, тем, кто первым шагнёт в неизвестность, потому что «а вдруг там смешно». А теперь он боялся открыть глаза, боялся увидеть не больничный потолок, а тот самый угол комнаты, где в тени стоял Мститель. А потом приходила тишина — настоящая, стерильная тишина палаты, и Арсений наконец позволял себе чуть-чуть расслабиться. Но стоило ему начать проваливаться в глубокий сон, как перед глазами вспыхивал тот самый кадр: его собственные руки, связанные за спиной, маска на глазах, окровавленный пол… И он резко дёргался, тяжело хватал ртом воздух, словно только что вынырнул из воды. Медсестра, заходившая проверить показатели, каждый раз вздрагивала от этих рывков. — Тихо, тихо, вы в безопасности, — говорила она мягко, поправляя одеяло, но Арсений не мог ей поверить. Безопасность казалась чем‑то хрупким, как тонкий лёд: стоит сделать шаг — и он треснет, и ты снова окажешься там.
