в этоМ горОде я тоСКоВАл

      Шёл дождь. Вторые сутки, не переставая, шёл беспробудно-тоскливый осенний дождь. Артём сидел на кухне и пил кофе. От спёртого воздуха кружилась голова. Тусклый свет лампочки окрашивал комнату в мутный, грязно-жёлтый цвет, который, казалось, проникал всюду. Он впитывался в посуду, мебель и медленно отравлял своим ядом сидящего в тишине мужчину.       »…Игорь сидел рядом, прямой и бледный, в своём любимом спортивном костюме, который носил только дома. Он сидел и молчал. И просто смотрел в лицо нападающего. Этот взгляд невозможно забыть. Почему Артем никогда раньше не замечал, что глаза у вратаря такие тёмные? Ему всегда казалось, что они медовые — светлые.       — Игорь, я больше так не могу, — собственный голос кажется чужим и Артём прокашливается.       — Я понимаю, Тём, — не врет, Игорь всегда был слишком понимающим. Он первый понял, что между ними происходит, вот и сейчас, спокойно принимал действительность.       — Давай возьмём паузу, — произносит самое тупое, что вообще можно было придумать, но мозг отказывается генерировать хоть что-то путное.       — Конечно, если ты хочешь, — яркие глаза тухнут, а вместе с ними и внутри Дзюбы перегорают все лампочки.       Артём не может оставаться рядом ни секунды. Малейшее промедление грозит страшной болью, и мужчина выскакивает из квартиры. Кретин, как он мог оставить его там одного? Любимого…»       Он и сейчас чувствует на себе этот взгляд. Лишь однажды голкипер смотрел так на него. После проигрыша хорватам. Взгляд наполненный такой нечеловеческой тоской и болью, виноватый и страдающий. Артём не мог этого выдержать, прижимал к себе, как ребёнка и шептал всякие глупости, успокаивая.       Почему он, блять, вообще решил, что им нужна пауза? Испугался. После чемпионата на футболистов обрушилось колоссальное внимание прессы и общественности. Все что-то от них хотели, задавали вопросы, караулили возле стадионов. Это стало проблемой. Форвард больше не мог спокойно подойти к любимому мужчине, поправить ворот рубашки, который так забавно выбивался из-под пиджака. Не мог подолгу смотреть в любимое лицо. Все, что им осталось — встречи украдкой, между играми и тренировками.       Артём захотел свободы. Сделать хоть шаг без пристальных глаз. Знать, что ему не за что будет оправдываться. Вот она —свобода, вся для него. И по началу ему нравится, пока первоначальный запал не сменяется на дикую тоску. Эмоции становятся скудными, мир вокруг будто отключают от питания и все затихает. Дзюба начинает увядать на глазах, а потом и вовсе засыхает. И сейчас бы вмазаться чем-нибудь, чтобы снова почувствовать, как было «тогда». Но у него ничего, кроме ебаного одиночества. Свободой что ли вмазаться? Только почему-то не вставляет.       Вечерами, после тренировок, игрок убирает квартиру или читает. Он методично расставляет статуэтки по полкам, пылесосит, моет посуду. Игорь не любит грязь. Ждёт, что как раньше голкипер, звякнув ключами, тихонько приоткроет входную дверь и осторожно боком войдёт, затаскивая пакеты с едой в квартиру.       Только Акинфеев не приходит. И Артём сам в этом виноват.       Даже если вокруг мир рушился, Дзюба всегда улыбался. Но вот он, мир, стоит себе целёхонький, а рушится один Артём.       Когда вокруг апокалипсис это, ясное дело, важно. Все бегают, кричат, переживают. А развал одного человека разве кого-то затронет? Так ли это важно?       Человек стоит среди футбольного поля, вокруг свистит ветер или фанаты, это не имеет значения. Потоки воздуха кружат вокруг него, кожа медленно, по кусочкам облетает и оседает на траву. И чем больше губительных событий, тем меньше от него остаётся. А потом не остаётся ничего. Такой заезженный киношный сюжет.       Артём весь истлел.       «— Доброе утро, — тихонько шепчет Артём, опоясывая руками торс вратаря.       — Доброе, а чего шёпотом?       — Боюсь спугнуть. — нападающий как-то тушуется под взглядом карих глаз, в которых плещутся смешинки.       — Ты идиот, Тем. — Игорь смеётся, а у шатена внутри все замирает от этого смеха.       Акинфеев с утра невозможно прекрасен. Растрёпанный, сонный, зацелованный Дзюбой. Привыкший всегда держать лицо, мужчина без привычной маски казался ребёнком. И привычка тереть кулачками глаза по утрам, это только подтверждает…»       Раньше они все делили на двоих. Если Артём покупал шоколад, то две плитки, и плевать, что армеец равнодушен к сладкому. Важен сам факт. Игорь брал два билета на выставку, несмотря на то, что Дзюба в этот день играл в другом городе. Это уже ритуал. В шкафчике скопилась приличная стопка шоколадок, которые никто не ест. Шатен даже смотреть на них не может.       У футболистов была одна работа на двоих, друзья, привычки, любимые фильмы. Сейчас почти ничего не изменилось, кровоточащие обрывки сладких воспоминаний тоже на двоих. Изломанные прошлые жизни на двоих.       Новые, бесцветно-пустые — уже по одиночке.       Никогда не отличающийся спокойным нравом и терпением нападающий, в этот раз тоже не выдерживает первым. Он плюет на все свои ебанутые причины и срывается в Москву.       Как же, блять, он ненавидит этот город. Но незримый голос тянет его на перрон. Артёму н е о б х о д и м о быть там. Чертов сердечный навигатор без умолку твердит заученный маршрут к человеку, который там один под бесконечным небосводом.       — Игорь, — снова шепчет, но знает, что его слышат.       На Московском вокзале в зале ожидания одинокая фигура вздрагивает. Три часа утра, какого черта?! Но это не может быть фантазией.       — Артём? — протирает глаза, пытаясь поймать фокус и почти оседает, понимая, что это не сон.       Пазл складывается. Разломанные души срастаются. Два уставших человека тянутся друг к другу, чтобы больше н и к о г д а не расставаться.