i'm fine — i'm not

Знаете? Каждая капля дождя будто способна снять все напряжение и подарить блаженное спокойствие. Каждая капля, что дорожками стекает по коже, когда стоишь на улице, подняв голову вверх, где тучи, тучи, и серое небо без единого проблеска солнца. И вроде все такое тусклое, а легче, будто все плохое смывается с кожи, с сердца, с души. Серое небо, тусклые краски. Когда идет дождь, вы говорите, что пахнет дождем. Знаете? Пахнет не дождем, пахнет растениями, которые выделяют эфирные масла. Дождь лишь помогает разнести запах в газообразном состоянии. Вот чем пахнет. Не дождем. Что такое дождь? Просто вода, что собирается в мелкие озерца, прозрачные в любых углублениях, хоть ладони подставь и жди, когда же наберется хоть на глоток, чтобы выпить. Или же мутные порой… Знаете?.. После дождя воздух кажется таким тяжелым. Вся пыль еще не поднялась в воздух, конечно, но вся эта свежесть!.. А если на окраине леса встретить дождь?.. Голова закружится от ароматов масел. А в легких — тяжесть от влажности. Вы… Останавливались под дождем? Опустив зонт; сняв легкие сандалии с ног или туфли, убрав их в пакет желательно полиэтиленовый, чтобы не промокли; опустив ноги на холодную землю, асфальт — где бы вы ни находились!.. — и замерев так? Подняв голову наверх и прикрыв глаза, позволив каплям рисовать влажные дорожки по коже. Останавливались? Вдыхали полной грудью? Шумный выдох. Ну же! Останавливались, лишь бы ощутить невесомую тяжесть ударов капель по телу?.. Когда время замирает, оставляя лишь шум дождя да ваше шумное дыхание, и хочется улыбаться, улыбаться, отложив пакет с обувью куда-нибудь под дерево, как и собранный зонт, и побежать вперед, по асфальту прохладному, по траве. Вы останавливались под дождем?.. Вот и Чону — нет. Раньше он лишь бежал от него, прикрывшись тем же зонтом, или же пакетом, в котором книги по психологии и высшей математике с конспектами, которые ну никак нельзя намочить, да причитал, что холодно, и чихал. Да и кроссовки промокали насквозь. Да и некогда, дела же, учеба, всегда куда-то бежать, даже на ту же подработку. Но сейчас — он стоял и дышал дождем, этим воздухом до боли в легких, до одури, сжимая белую тонкую ткань на груди. Подставив лицо каплям, и смотря в эти тучи, будто жаждал разглядеть в них что-то. Вздох шумный, выдох резкий через рот, хватаясь за поручень и прижимаясь к нему, будто желая вырваться, вырваться под дождь, вот туда, где земля мягкая у самых деревьев, где ошеломляющий запах хвойных и листовых. Надышаться не мог, сильнее сжимая поручень, сминая ткань больничной одежды. Капли дождя текли по лицу, по шее, и вода, окрашенная в светлый бежевый, впитывалась в ворот майки. — Чону?.. — тихий выдох откуда-то из-за спины. Сжал зубы, но не откликнулся. Легкое промедление от пришедшего. — За тобой родные приехали. — Я не хочу, — с трудом сглотнул и, приподняв плечи при частом сбитом дыхании, обернулся через плечо, все еще хватаясь уже обеими руками за поручни. Доктор опустил взгляд, рассматривая руки своего подопечного. Рассматривая потеки тонального крема, эти следы на светлой одежде. Он ведь почти был готов уже к выходу в свет, но… — Почему же, Чону? — мягко и спокойно; доктор Пак вышел на балкон, тоже под дождь, вставая рядом с парнем по правую руку. И его взгляд — вперед, где деревья. Где серое небо, где капли дождя такие частые, такие тяжелые. — Мне страшно. — Ты готов, Чону. — Мне страшно!.. — крик, сорвав голос и дернувшись к доктору, схватив за руки, где предплечья; заставив тем невольно взглянуть в свои глаза. В глаза, где деформированный зрачок, где мутное глазное яблоко, где едва темная радужка, обрамленные белесыми ресницами. Он, может, хотел напугать, но это невозможно — этот доктор навидался такого, что подобное — уже не страшно. Аккуратно высвободившись и вытащив платок из нагрудного кармана, мужчина бережно стал стирать потеки тонального крема с кожи лица, раскрывая несовершенства, темные пятна. Стирал эту краску так аккуратно, как художник снимает с картины, под первым слоем которой скрыта другая. Что скрыто под первым и таким тщательно прорисованным слоем, что разрушился благодаря стараниям Чону, благодаря дождю?.. Его настоящая сущность. Говорят, под дождем обнажается душа; так вот, он сейчас открыт полностью. Он дрожал в страхе, обняв себя за плечи и с движением головы в сторону отстранившись от теплых рук. Он сейчас — то, что он сам не понимал. На коже — несовершенства. На коже — темные нити вен, что так видны. Ха, ему повезло — не было таких явных признаков разложения, как у некоторых. Было только сильное шелушение да синева где-то на шее. Ха, ему повезло… Синдром частичной смерти — так они назвали это. Так они назвали эту болезнь, что осталась после этого чертового апокалипсиса, когда мертвые восстали. Так они назвали болезнь мертвых, которых смогли вылечить, которым смогли вернуть сознание. На одеждах — потеки тонального крема, которым скрыли его бледную и сухую кожу, такую тусклую, попытавшись сделать похожим на человека, живого человека. Именно — похожим на живого, ведь он мертв, черт возьми, мертв, и сердце не билось. Да и… Дышать ему было не нужно. Какой уж тут запах дождя. Какая уж тут боль в легких. — Ты потому и готов, что тебе страшно. Ведь ты чувствуешь. Ты — человек, Чону. Человек, у которого тело мертво. Человек, который ел других людей. Сжал запястьями виски, зарываясь пальцами в сухие волосы. Он ведь каждую ночь видел кошмары, что были явью когда-то. Как он нападал на других, как впивался зубами в плоть, как ел их, жевал кожу, жевал мышцы, а кровь текла по подбородку и вниз. Он видел. Он помнил. Его мутило и тошнило, но он не мог даже избавиться от этой горечи, что застряла в горле. — Я не… — Ты — человек, Чону, — доктор сжал за плечи своего подопечного и встряхнул, без страха заглядывая в эти глаза деформированные, а после поймал за руку и повел мягко в палату, обратно, аккуратно закрывая и замок на щеколду. — А вдруг я не смогу? — он нервно провел языком по губам — это его давняя привычка. Она осталась даже после скитания в течение пары лет в виде мертвеца, и по ней, как и по нескольким другим, его должны были узнать родные. — Ты сомневаешься — значит, у тебя все получится. А вот я нисколько не сомневаюсь в твоей успешной адаптации, — улыбка доктора Пак — что-то теплое и с проблеском солнца, которое пряталось за тучами уже несколько дней — тех дней, что Чону провел здесь, в палате с доступом к балкону. Раньше у него были только стены, лишь стены. Прикосновения к коже — то, что действовало успокаивающе, хотя руки, вытершие потеки, ловко и быстро наносили уже новый слой крема на кожу, создавая оттенок, похожий на оттенок кожи живого. — Твои родные согласились приехать и забрать тебя, когда пронаблюдали за тобой на той записи. Ведь они увидели твои привычки и убедились, что это действительно ты. Они — твоя семья, — мужчина, пригладив свои редкие седые волосы, отодвинул ящик из тумбочки и вытащил стопку одежды, устраивая ее после рядом с парнем. — Они примут тебя. Он говорил так убедительно. Возможно, сердце в груди Чону билось бы ошалело быстро, если бы не этот синдром частичной смерти. Если честно, у него не осталось аргументов, чтобы он мог полноправно отказаться от всего этого, потому пришлось после легкого промедления выпрямиться на стуле и, приняв небольшую упаковку из рук доктора, повернуться к зеркалу. Тон лица — выровненный. Теперь — линзы, которые надевал легко и быстро, привыкший к ним когда-то, ведь было плохое зрение. Но теперь эти линзы — не для зрения. Они — для того, чтобы скрыть деформированный зрачок и придать цвет радужке. — Еще брови и губы, — напомнил доктор, оторвав от рассматривания себя в зеркале. И Чону послушно тихо взял в руки карандаш, чтобы подкрасить светлые брови. Едва розовый оттенок еще на губы — и почти как живой. Осталось лишь еще волосы, выкрашенные в темный русый, высушить феном. Да одеться. И аккуратно, чтобы не пораниться, не вывихнуть вдруг сустав. — Ты готов, Чону. И… Дай своим родным шанс, хорошо?.. — тихий шепот из-за плеча на ухо, подталкивая после вперед, по коридору, где в конце уже стояли те, кого Чону начал узнавать по осанке. Это — отец с идеально ровной спиной. Шаг, отдавшийся легким стуком — обувь с низким каблуком. Рядом с отцом, ниже почти на голову — мама. Еще два шага, нервно одергивая рукава бордового свитера. Это тот самый свитер, что ему связала мама на Рождество четыре года назад. Еще шаги, нервно облизывая губы, съедая краску, когда ощутил на себе их взгляды. Своих родных, выживших после этого безумства. Сестры вот младшей не было, которой на момент его смерти исполнилось шесть лет. Возможно, навечно шесть и осталось. Последний шаг, оставив между собой и родными всего один широкий. Как стена, непреодолимая, высокая, незримая, позволяя родителям рассмотреть себя. Мама, я такой же, как был. Смотри — я так же убираю челку назад, и пряди волос — за уши. Да, отросли немного, но это нужно, чтобы скрыть те жуткие пятна-неровности из-за шелушения, прости, мама. Смотри, отец — я стою перед тобой, расправив плечи, ведь мужчина должен стоять прямо и гордо, как ты учил. Но едва держусь, потому что страшно, страшно до одури, и так стыдно. Мама, мама… Смотри — это твой сын. Живой. Почти. С таким же цветом волос, что был раньше. Мама. Если ты не примешь, как себя приму я?.. — Чону?.. Это же… Правда ты?.. Вытянул руки и принял женщину, что рванула к нему, в свои объятья, прижимая к себе и сжимаясь, сутулясь, потому что как можно ближе бы, чувствуя ее дрожь всем своим телом. Медленно гладил по плечам, по волосам, поседевшим за эти годы, по спине, вдыхал легкий аромат ее парфюма — он помнил его. И он так скучал по всему этому. А по рукам — мелкая дрожь. Если бы он мог — он бы тоже плакал. Но лишь губы дрожали. Глаза сжимал, помня то ощущение, когда плачешь, но не позволял себе. Он бы испугал их. Так тяжело в груди, так тяжело, и так больно, что невыносимо. Невыносимо, когда отец все еще стоял в стороне, не проронив и слова. Дождь из теплых слез — на плече. Подняв голову медленно, взглянул на отца, что стоял, замерев, напряженный, будто так и ждал, что вот-вот сорвется — и укусит, прямо у него на глазах. И Чону не имел права осуждать его за такие мысли. А где-то у стены — тот, кого не ожидал увидеть совсем. Совсем — потому что думал, что погиб, сгинул, раз никаких вестей не подал тогда, когда Чону очнулся, когда родным рассказали о выздоровлении частичном сына. И если б сердце билось — возможно, в глазах бы потемнело при пропущенном ударе, и дыхание бы сбилось. Он смотрел издалека, опустив голову, и в уголках губ — ни намека на улыбку, которую Чону раньше знал наизусть, и точно мог показать, где же ямочки на щеках, даже если бы глаза закрыл. Теперь же в руках — трость, а на опущенных плечах — будто тяжесть вековая. Юкхэй… Живой, значит. Но он не подходил, лишь смотрел. А Чону… не мог смотреть больше. Потому что больно где-то под ребрами, — а может, лишь казалось. Уткнулся в шею матери, сжимая ту сильнее в руках, но мягко. — Мама, папа… я вернулся. Из самых темных мест, где горы трупов его руками.