i'm fine — i'm not

— Все в порядке. Нервно и в сторону, больше убеждая самого себя. Слабо, едва слышно; откашлялся и взглянул, наконец, туда, где на диване скромно сидел Чону. Костлявая фигура, сокрытая одеждой… И выглядел почти так же, как раньше. Ключевое — «почти», из-за которого между ними — бездна, и широкая, через такую не перепрыгнуть. Через такую только мост строить. Днями, месяцами, возможно — годами. С постоянными срывами и падениями. Без жертв — никак. Чону сейчас — как подделка, как фальшивая кукла. Накрашенная, идеальная. Хотя он ведь всегда был таким — идеальным с бледной кожей, с глазами, что блестели и будто светились ярко. С улыбкой, на которую хотелось ответить — но Юкхэй не отвечал теперь, да и Чону, если честно, не улыбался. Он лишь наблюдал, постоянно опуская взгляд вниз, на ноги. А Юкхэй будто не понимал этих вопрошавших намеков — «что случилось?». Ничего не случилось. Просто Чону умер два года назад, повесившись в своей собственной комнате, а потом случилось вот это все, о чем так благополучно пытаются забыть, обозвав болезнью, и выставив восставших мертвецов просто несчастными больными. Тех, кто убивал и пожирал живых — просто больными. Да, отлично. Они теперь просто обычные люди с синдромом частичной смерти. Один такой когда-то отведал ногу Юкхэя, и теперь — да, она на месте, конечно, но мышц как-то не хватало. А потому — трость, хромота, и он смотреть на Чону не мог. Просто потому, что он — мертвец. А не живой с этим синдромом. Тот самый, который ел людей. Юкхэя тошнило. — Не разговаривай, — вскинул моментом руку, увидев, как Чону раскрыл рот, готовый что-то сказать. И тот послушно промолчал, облизывая после губы и вновь стирая ничтожно малую часть краски с них. — Не хочу слышать твой голос. За стеной в соседней комнате — родители Чону. Звон тарелок был слышен едва, но все же. Тишина — во всем доме. А Юкхэй, с тяжелым выдохом прижавшись спиной к стене, смотрел на того, кто сидел перед ним. Волосы — примерно того же оттенка. Юкхэй помнил точно, что они были чуточку светлее, и короче. Глаза… совсем другие. Тусклые. Линзы эти… Подкрашенные ресницы, брови… Чертова кукла, которую одели в тряпки и пустили в мир. Руки — все такие же, изящные, даже с этими швами, темными пятнами, все еще проступавшими даже через слой тонального крема. А само лицо… Оно лишь вызывало тошноту. Как с полчаса назад, когда Чону, отодвинув от себя тарелку с салатом, тихо произнес, что ему не нужно есть, а побледневший Юкхэй рванул в ванную, хромая. Потому что он вспомнил, как упал; вспомнил, как из-под машины вылез восставший; вспомнил, как тот отрывал куски мяса от его плоти. — Ты… действительно Чону? — нервный смешок, а в уголках все еще не было и тени улыбки, которую Чону так тщательно искал, не отводя взгляд от выученного наизусть лица. — Мне мало твоего лица. А голос мне твой не нужен, — еще бы, ведь Чону теперь говорил тихо и совсем иначе, но вряд ли Юкхэй это осознавал. — Привычки те же? Ха, прежний Чону обожал шоколад, а ты его даже не… Не ешь, — прижал ладонь ко рту, отталкиваясь после от стены и решительно направляясь к парню, что сидел на диване. — Ну же, покажи мне. Ужас в глазах Чону можно было прочитать. Это почти криком, только беззвучным, во взгляде, когда Юкхэй дернул за ворот свитера, отодвигая его вниз, растягивая. Ну, еще бы! — Где?! — Юкх… — замолк мгновенно, чуть щурясь и аккуратно касаясь чужой руки на своей шее. Он давил, так сильно давил; не то чтобы больно, но если что-то повредится, оно уже не восстановится. Юкхэй прижимал голову Чону к спинке дивана, сдавливая его шею с диким огнем в глазах, пытаясь причинить боль, вот только такую боль Чону не чувствовал. Осознавал — да, и последствия — тоже, потому с силой оттолкнул от себя, мысленно извиняясь. Но этого, естественно, недостаточно, ведь нападавший рухнул назад, разбив стекло у журнального столика и порезавшись об осколки. Естественно, родители прибежали. Естественно, отец схватился за ружье, что висело на стене, и наставил на того, кто был его «сыном», без единого вопроса или лишней мысли. Ведь что они увидели, когда забежали в гостиную?.. Юкхэя, упавшего и с порезами на руке до самого локтя, и Чону, что возвышался над ним. Думали, что ничего не обошлось и он снова готов питаться человечиной?.. Лицо Чону исказилось при усмешке. Даже при том, что он был похож на человека, его принимали все еще за чудовище. Подняв руки, медленно стянул свитер, чтобы не спровоцировать отца на выстрел. Больно, конечно, не было бы, если только не в голову, но ведь не зажило бы. Стянув свитер и кинув его на диван, стянул и тонкую майку со своего тела, открывая взору наблюдавших все швы, что темными полосами по его телу. Ведь за два года скитаний в виде мертвеца он получил достаточно ранений, уже не угрожавших жизни, но все же. Воспринимали как чудовище?.. Он мог бы им устроить шоу, конечно, мысленно глотая слезы, но он устроил другое. Стер крем с шеи, с лица — по-максимуму, как мог. — Что же, смотри. Смотри! Вот, вот то, что ты хотел увидеть, Юкхэй — синева кривая на шее от веревки, больше похожая на черноту. Вот, смотри! А вот здесь, в плече — дыра от пули. И в животе. И на бедрах — тоже. Как и глубокие раны от ножей. Вот, смотри! Смотрите! Он даже линзы вытащил и выкинул их в сторону небрежно, чуть царапнув по глазу ногтем, но ничего страшного. Смотрите! У него глаза мертвеца. — Я не дышу. У меня не бьется сердце. Но мой мозг — работает, Юкхэй. И я помню. Я помню, как тогда завязывал петлю, и как мне было страшно сначала — я помню, — говорил это тихо, но твердо, и при родителях. Все самое страшное они уже пережили, ничего, пусть переживут еще, раз не могут понять, раз пытаются кормить, раз воспринимают как того самого восставшего, коим Чону больше не являлся. — Я помню, как было больно, и я помню, как темнело в глазах. Я помню. Я не знаю, что было дальше, но… — Так я расскажу тебе, что было дальше! — крик, прерывая, срывая голос. — Это я тебя нашел! Сразу же! Ты теплый еще был, черт тебя дери! Теплый, но уже мертвый! Я тебя просто так спасал из реки?! Вытаскивал полумертвого и делал тебе искусственное дыхание, заставлял дышать, выплюнув воду?! Это было за два месяца до случившегося! Я просто так стягивал тебя с крыши? Чтобы спустя полгода ты пошел и повесился?! И неважно, что о первых попытках суицида родители даже не подозревали. Чону усмехнулся криво. Он помнил, как Юкхэй тогда говорил: «если ты хочешь умереть, я умру вместе с тобой». Лгал?.. Но — хорошо, что лгал. Он же живой сейчас. Не то что Чону. И так хотелось ответить, хохоча, что Юкхэй его спасал, чтобы он умер попозже и сохранился получше до того чертового начала конца света, но Чону промолчал. Лишь улыбнулся, а не усмехнулся. Так — мягко, понимающе, как он умел, и Юкхэй сжал губы при дикой боли где-то внутри, а глаза так предательски заблестели, слезы так предательски потекли по его щекам. — Я — Чону. Немного другой. Изменившийся. Я — не чудовище, — взглянул в глаза отца твердо, но тот не дрогнул. Он еще именно таким воспринимал того, кто назвался его сыном, и Чону усмехнулся вновь, прикрывая глаза на секунды. — Я помню, что я делал те два года. Я помню, — разомкнул веки, ресницы распутались. — Я помню, как ел людей. И для меня каждое подобное воспоминание — кошмар. Я не горжусь тем, что делал. И… Я бы снова себя убил за все, что я сделал, потому что я не заслуживаю второго шанса! — закричал, и голос сорвался. Закашлялся, снимая возникший спазм. Больно. Возможно, теперь он будет говорить еще тише и слабее. Но… Он выплеснул то, что чувствовал. Ведь он так долго думал о том, что… Почему он? Почему ему позволили выйти к людям, говорить с ними, жить с ними? Мертвец с живыми. Сам Чону так боялся. Так переживал. Он ведь до сих пор не принял себя; надеялся, что, может, его примут они, но разве это возможно?.. Спустя дни, месяцы — возможно. Они ведь даже не начали еще строить мост между ними. — Мне страшно. Я пришел сюда, надеясь, что, может, все будет хорошо. Я… Простите. Он… заплакал все же, уткнувшись в майку, измазанную тональным кремом. Его тело сотрясалось, реагируя на эмоции, на импульсы мозга. А влага, что от глаз, впитывалась в ткань. Бордовая, густая. Так тщательно вытер кровь с глаз, прежде чем взглянуть на них, на родных. Он не ждал, что его пожалеют. Ему просто, и правда, до ужаса страшно. Может, в итоге отец все же убьет его?.. А может, у него не поднимется рука. Видеть мертвое тело собственного сына во второй раз… Смог бы он?.. Пожилой мужчина повесил без слов ружье на место и вышел, хлопая после дверью спальни. Вслед за ним вышла и женщина, которую Чону проводил долгим взглядом, но она не ответила ему тем же, прижав ладонь ко рту и плача сама. В комнате с Чону остался лишь Юкхэй. — Почему ты так хотел умереть тогда?.. — с такой болью, что под ребрами самого Чону — яд боли, от которого сжался, посмотрев все же на столь родное лицо. Юкхэй спасал его столько раз. Спасал, когда вдыхал жизнь, когда давал обещания; спасал, когда дарил поцелуи; спасал, когда просто обнимал, но Чону невозможно было спасти с его жаждой саморазрушения, что не исчезла, что даже не ослабла. Не помогло его спасти и то, что Юкхэй обещал умереть вместе с ним. Чону ведь так любил его… Родители не знали, конечно. Юкхэй, разбитый, в осколках из стекла, со слабой рукой в крови и с тростью, что валялась рядом… Его бы кто спас, но Чону это не под силу. Не теперь. — «Тебе будет больно — мне станет больно», — шепотом произнес Чону, склонившись и подав руку Юкхэю. Этого достаточно, чтобы убедить, что он — это он, тот самый, из прошлого?.. Все тот же, вот только разрушенный так сильно, что уже некуда. Это — их маленькое клятвенное обещание, которое они когда-то дали друг другу. И пусть, что Юкхэй не последовал за ним — Чону только рад этому. Вот только Юкхэю, повзрослевшему, было так больно. Он принял помощь и поднялся, забирая после свою трость из бледных рук. И эти слезы из прозрачной крови от душевных ран на чужих щеках Чону стирал аккуратно пальцами, едва слушавшимися, изломанными когда-то, изрезанными. — Я в порядке, — Юкхэй все еще ронял слезы, стирая их. Все совершенно не в порядке. Чону — мертв, весь в старых и жутких ранах, в его глаза смотреть страшно, и Юкхэй не мог. Не мог забыть и то, что он — восставший. Они разбиты так же, как этот столик. Склеить можно, но будет совершенно не то. Юкхэя бы кто спас. Чону не мог, но мог хотя бы попытаться, наверное. Хотя бы тем, что вытащил осколки из теплой руки аккуратно, стараясь сам не порезаться. Что вытер кровь. Зашивать не нужно — заживет как-нибудь само. Чону улыбнулся слабо, поймав мимолетный взгляд. А Юкхэй, попытавшись скопировать улыбку, зарыдал лишь сильнее, склонившись и уткнувшись в чужие колени. И его волосы прохладными пальцами перебирал Чону. Чону бы кто спас.