i'm fine — i'm not

♫ Keaton Henson — Flesh And Bone

Ножом — по сухой коже, бледной, под которой темные сосуды с застоявшейся кровью. Глубже, прикладывая усилия и поджимая губы, взглядом — вслед за лезвием, вслед за густыми каплями, что выходили на поверхность и стекали вниз. Медленно, медленно, не торопясь… Склонил голову, прислушиваясь к ощущениям. Раньше Чону скользил лезвием по коже для того, чтобы почувствовать, что же такое боль. Теперь же — ее не было, и он усмехался уголком губ, продолжая рисовать. За спиной — легкая музыка. Раньше он слушал что-то более тяжелое, теперь же под медленную — успокаивался, прикрывал глаза и покачивался на постели. А кровь все еще капала густыми каплями на пол. Раньше он разрушал самого себя, а теперь — уже некуда. Ножом он разрезал швы, аккуратно после протирая их, промывая свои старые раны. На постели совсем рядом — его личная аптечка, не как у других. Ему не обязательно было вскрывать раны, но он хотел. Чтобы напомнить, что не живой, чтобы напомнить себе, что теперь он должен быть аккуратнее. Если хочет использовать свой второй шанс, конечно. Ведь… У него был выбор. Выбор — повторить то, что сделал почти три года назад, или нет. Поднял голову, отвлекшись от неуверенного шитья по собственному телу. В этой комнате когда-то умер, попрощавшись с миром и выдохнув, наконец, спокойно, а теперь… Вновь та же кровать, тот же стол, те же книги да учебники, только к ним даже прикасаться желания не было. Да и желания повторять не было тоже. Ведь первые шаги к пониманию друг друга они пытались делать. Кривые, правда. — Я же просил стучаться! — подпрыгнул и отвернулся от двери, когда отец зашел к нему без стука и застыл на пороге. Чону столько дней, недель старался быть похожим на обычного человека, столько красился, что родители, похоже, забыли, что их сын все-таки мертв. Что у него бледная, даже желтовато-серая, кожа с шелушением, что глаза мутные. Отец вышел так же молча, как пришел, вот только дверь теперь закрыл очень тихо. Похоже, он хотел позвать на завтрак — ведь уже чуть больше, чем восемь утра. Забыл?.. Каждое такое «забыл» — жестоко по отношению к ссутулившемуся Чону, который так пытался не расстраивать родителей, но те будто даже не пытались понять его. Ведь ему нужно столько ран обрабатывать. Столько тонального крема наносить. Столько рисовать себя, скрывая ужасную картину под слоем краски и выставляя ненастоящего себя на обзор. Надевать линзы, что несколькими парами в футлярах в его персональной аптечке. Его аптечка — это краски. Столько усилий, чтобы казаться живым. Чтобы считаться живым. Но чувствовал ли он себя таким?.. Хотя бы частично живым?.. Ха, смешно. Синдром частичной смерти же. Стакан наполовину пуст или наполовину полон?.. Юкхэй не звонил, но иногда заглядывал в гости, бросая короткие взгляды на Чону. Больше он не позволял себе слабость в виде слез, уткнувшись в костлявые ноги. А Чону улыбался в темноту коридора и выходил на свет, стараясь говорить, стараясь тихо и слабо смеяться под внимательным и таким полным боли взглядом Юкхэя. Который, в отличие от родителей, смотрел так, будто беспокоился. Потому что он, в отличие от родителей, видел, что на теле Чону — темные новые пятна. Потому что он уже однажды обрабатывал новые ушибы и протирал открывшиеся раны, поджимая губы и с трудом сглатывая вязкую слюну. Ведь… Восставших много кто не мог принять. И столько ударов ногами Чону тогда стерпел, не ответив ни единым, лишь сжавшись и пытаясь защитить собственное тело. А после позвонил единственному, кому мог. Возможно, он не делал повторный выбор благодаря тому, что Юкхэй был жив. Пусть он больше не улыбался ему, не целовал его, не пытался спасти, но… Неспешно подметая во дворе, что недалеко от дома, Чону поднял голову, остановившись ненадолго. Ах да, со всеми этими попытками влиться в общество обратно, да с этой общественной работой, на которую направили всех вылеченных восставших, он потерялся во времени. Вновь пасмурно, легкий дождь, будто моросил с неохотой. В руках — небольшой зонт, но Чону ловил момент и наслаждался дождем, подставляя ему лицо. Идеальный день для посещения кладбища, ведь прошло ровно три года с того дня, когда он умер. Насколько это странно — посещать собственную могилу, но пустую, где надгробие лишь осталось?.. Его полное имя, его дата рождения, его дата смерти. Когда-то он ведь выбрался из собственного гроба, прополз наверх и выбрался… Пряча руки в карманах легкой куртки, чуть ссутулившись, Чону стоял, не обращая внимания, что дождь усилился. Капли — по коже, и будут потеки потом, конечно, но не страшно. Основная краска ведь останется на коже. И ладно его надгробие, которое простым напоминанием. Рядом ведь совсем — еще одно. Маленькая Юнсон… Чону не решился даже узнать, как она погибла. И ведь прав был — Юнсон теперь навечно шесть лет. — Твоя мама с таким трудом пережила это, — чуть повернулся в ту сторону, откуда голос. Юкхэй подошел ближе со вздохом, опираясь о трость, а в другой руке — букет белых хризантем. И парень, с трудом наклонившись, положил его бережно рядом с надгробием, где имя Чону. Довольно странно это — наблюдать, как кладут цветы на твою могилу. Постарался сделать вид, что ничего не видел и это его не касалось, кивнув в сторону соседнего надгробия. — Как она умерла? — чуть сипло, не очень громко. — Мирно. По сравнению с тем, что творилось после — мирно, — Юкхэй положил пару одиноких лилий и на вторую маленькую могилку, выпрямляясь после. — Машина сбила. И она не восстала. Хотя бы так, но это Чону стоял теперь здесь, перед собственной сестрой, которая хотела ведь жить, а он — нет, но все сложилось наоборот. — А это — тебе, — обернувшись все же к Юкхэю, Чону принял протянутую белую розу, сжимая ее аккуратно, а в глазах — удивление и непонимание. — Я хотел потом к вам домой зайти, но раз ты здесь. Вновь опустил взгляд на собственную могилу, где белые хризантемы. Сколько таких букетов принес Юкхэй за все время?.. А сколько слез он пролил?.. Что вообще с ним произошло?.. Одно дело — апокалипсис, который изменил их всех, и теперь никто не был прежним ни в одном из смыслов, а другое — обычное и привычное для старого мира, когда мертвые оставались мертвыми. Едва касаясь маленького шипа на цветке, но не смея прикасаться к белым лепесткам розы, Чону улыбнулся, не поднимая головы. В этих маленьких жестах он видел отношение к себе. Даже в коротких визитах Юкхэя он мог почувствовать, что тот пытался принять его, понять, приглядеться получше. Столько времени прошло, столько произошло. Юкхэй больше не смотрел на него недоверчиво, как в первый день. С болью — да. — А зонт почему не взял? Промок же насквозь, — Чону хотел спросить, может ли теперь Юкхэй смотреть на него, осознавая, что он — восставший, а вместо этого — обычный такой вопрос, на который парень усмехнулся. — Ну, одна рука занята тростью. А дальше был уже выбор — цветы или зонт. Мог ли сам Чону смотреть на Юкхэя? Подняв голову, он взглянул на него. Пряди волос, которые давно подкоротить бы, прилипли к лицу. А осознанием — Юкхэй больше не кричал на него, не требовал замолчать. Да и доказательства в виде следов на шее оказались боле не нужны. — Я рад, что ты не пошел за мной. — Ну да. И теперь ты здесь. Новый выстрел куда-то внутрь, и Чону поджал губы. Юкхэй стоял так близко. Всего лишь в маленьком шаге от него, на расстоянии вытянутой руки; Чону и поднял ее, чтобы убрать прилипшие пряди волос с щек парня, и тот не отстранился. Лишь прикрыл глаза на секунды, и вот тот камень, что внутри Чону, раскололся на части, и так больно под ребрами. Даже при том, что он помнил, что происходило те два года, пока он скитался как восставший, даже при том, что он очнулся еще полгода назад в реабилитационном центре, где сотни таких же, как он, для него времени прошло так ничтожно мало по сравнению с тем, что прожил Юкхэй с момента его смерти. И он все еще любил вот этого нескладного парня, с тростью в руках, с кривыми из-за нее чуть плечами, с отросшими волосами, с мягкими глазами, в которых слезы, а на губах все же — слабая улыбка в ответ на растерянную улыбку Чону. Но не говорил о том, боясь услышать, что его больше не любят. Осознавал, что это безумно сложно и было бы странно, хотя ведь он — почти тот же самый Чону, который все так же, как и раньше, стирал слезы с щек Юкхэя, хотя вроде дождь и так их скрывал, а Чону видел. Вот только как же он изменился после всего того, что сделал. — Я… Я все же так рад, что ты… здесь, Чону, — и уже теплые ладони Юкхэя — слишком близко, и гладили его щеки. А на пальцах — темная краска. Кровь, а не краска, ведь Чону трясся от собственных уже рыданий. И его кровавые слезы стирал Юкхэй без промедлений, даже не испугавшись, а Чону уже и не сдерживался, потому что не мог. Он — человек, потому что чувствовал. И это осознать помог вот этот вот парень, вот этот вот Юкхэй, который всю жизнь спасал его, и даже теперь — спасал. А Чону ответить нечем, кроме как стирать его слезы своими прохладными пальцами. И Юкхэю не нужен ответ на тот вопрос, что он задал тогда, недели назад, потому что неважно уже. Слезы Чону — кровь, но он ведь плакал, прижимая к груди эту одинокую розу, плакал. Другой, но настоящий. Чону переживал о том, как же принять себя, но вновь — спасение оттуда, откуда не ожидал получить. — Давай ты теперь будешь счастливым, Чону? — Юкхэй просил, а Чону кивал, стирая слезы прозрачные, смешанные с водой, с щек парня, убирая и волосы назад, а после вспомнил. Вспомнил, что у него зонт же есть. И его раскрыл над головой Юкхэя, пряча под ним. — Вдруг же заболеешь. Тебе будет больно — мне будет больно, помнишь?.. Юкхэй помнил, кивая и сгребая в объятье Чону, будто плевать на все — тот холодный ведь, совсем не теплый, не живой. Кукла, правда, вот только хрупкая и фарфоровая, которую беречь бы. Временный мост через целую пропасть — хлипкий, слабый, но он все же был. Чону не в состоянии спасти Юкхэя, но тому и не надо уже.