tempus non curat

«Он хотел умереть». Пропахшая медикаментами одежда была испачкана кровью. На лице пожилого врача красовалась гримаса испуга, а руки тряслись так, словно тот пил алкоголь каждую секунду, чтобы дать своему сердцу работать. Однако дело было в другом: пациент, которого ему дали, оказался не совсем обычным. Спокойный снаружи, первые пару минут он был обычным парнем, случайно попавшим в больницу, однако стоило провести с ним некоторое время, как начинались приступы. Он падал на пол, ударялся головой и сильно сжимал её ладонями. Вид был ужасен. Безжизненные, пустые глаза окутывал туман. Он не видел ничего перед собой и ничего не слышал. Вместо голосов врачей, вместо каких-то указаний до него доносились чужие голоса, множество чужих голосов и оглушающий звон в ушах. Его крики были слышны по всей больнице, пальцы сильно сжимали волосы у самых корней и изредка вовсе вырывали их. Тёмные клочья волос часто находил уборщик, которому, по самой счастливой случайности, досталась психиатрическая больница и самые безнадёжные в ней пациенты. Одним из таких и был Осаму Дазай, попавший в больницу по неизвестным ему причинам. Это случилось около трёх лет назад, когда он потерял лучшего друга. Оду Сакуноске убили, и если бы сам Осаму поспешил ему на помощь, то его жизнь не пошла бы под откос. Однако действие рождает противодействие. Ему просто не дали помочь Одасаку, и теперь, когда чувство вины обнимало крепкими руками, не давая даже малейшего шанса стать свободным, парень молча сходил с ума в лечебнице для душевнобольных. Шум в голове появлялся постепенно. Сначала — шёпот, потом — голос, затем — множество разных голосов, кричащих что-то и сводящих его с ума. Он запил. Блуждая по разным барам, напиваясь до потери самого себя, Дазай лишь пытался найти способ протянуть какое-то время. «Само пройдёт». «Это вполне обычное явление». «Я не проживу долго. Может, к лучшему?» Он писал сообщения на телефон Одасаку, ждал ответ и надеялся на очередную совместную прогулку по городу, но ничего не происходило. Перед глазами — гроб, цветы, мёртвый друг. В душе — боль. Не понимая того, Осаму брал в руки лезвие и плавно проводил им по запястьям, а потом ранка, покраснение, алая кровь, звон в ушах. Кто-то нашёл его почти без сознания, вызвал скорую и обрёк парня на вечное пленение в психушке. Он не помнил этого, иногда он не помнил себя. После звона в ушах появились галлюцинации. Его мечта увидеть друга воплощалась практически каждую ночь. Ода стоял у двери в палату, иногда присаживался на стул, говорил что-то мягким голосом и тихо смеялся, когда Осаму, поглощенный своим разумом, рассказывал новые истории из жизни. Врачи заглядывали в палату, видели смеющегося и радующегося пациента и лишь разводили руками. Совсем слетел с катушек. — Не протянет и трёх месяцев, — таков был диагноз врача. Даже в палате, где практически пусто, пациент находил разные мелочи и резал себя. Стены были в крови, отпечатки ногтей также рисовались на них, а запачканная алой жидкостью постель и вовсе напоминала ложе серийного убийцы. Винить в этом кого-то было нельзя. Лечить Осаму — бесполезно. С каждым днём тот верно приближался к смерти. Его галлюцинации усиливались, звон в ушах становился всё громче. Врачи боялись, что однажды пациент просто разобьет голову о стену, чтобы не слышать всего шума в голове. Врачи вместе с ним сходили с ума. Не работали даже верёвки. Сколько бы не пытались они приковать того к койке, он находил способы, чтобы освободить руки и ноги. Вместе с этим пришёл и голод. Он напрочь отказывался есть, утверждая, что вечером Ода принесёт ему вкусное карри, которое гораздо лучше больничной ерунды. Тарелки бились о пол, вилки ему перестали давать, потому как тот активно царапал ими кожу. В этот момент и отношение к нему переменилось. Врачи стали активно применять более жёсткие меры его успокоения. Ударить, оставить порез на спине — мелочь. Они вкалывали ему успокоительное день изо дня, практически делая его овощем, но он не сломался. Он чётко помнил имя, прошлое и, конечно, Оду. Он чувствовал, что будет новая жизнь. Жизнь без всяких проблем, без звона в ушах и без страшных галлюцинаций, заставляющих его дрожать от ужаса. Осаму просто понимал, что вскоре умрёт, но сам не верил в это. Ода говорил ему, что скоро заберёт его, что они будут жить в небольшом домике на берегу океана, что Осаму станет здоровым и весёлым. И тот верил ему. Доведя очередного врача, Дазай ждал прихода следующего. Долго они не задерживались. Одного-двух заходов в чужую палату хватало, чтобы понять всю безнадёжность этого парня. И сейчас, когда пожилой врач буквально выбежал из чужой палаты, Осаму стал победителем в очередной раз. На его счету около двадцати сбежавших врачей, которые не смогли ему ничем помочь. Тело парня уложили на кровать, привязывая руки и ноги. Перебинтовали запястья, надеясь, что и это ему не поможет. Сколько можно мучить себя и других? Сколько можно выживать при таких ужасных ранах? Пусть лучше умрёт, облегчив жизнь всему медицинскому персоналу. Невысокий парень с тёмными волосами, что ближе к кончикам становились светлее, шумно выдохнул воздух, принимаясь протирать окровавленный пол. Он жалел о том, что всё ещё не ушёл с такой грязной работы. Однако в больнице ему одному доводилось жалеть Осаму. Пусть он пытается умереть, пусть он не совсем в своём уме, но у каждого есть шанс быть счастливым. — Акутагава-кун, приберись тут хорошенько, а я буду встречать новенького, — строгим голосом диктовала взрослая женщина, кладя на стол ключи. — Закроешь палату. Наверняка он потом отвяжется, пора с ним заканчивать. Рюноске кивнул, шумно выдыхая воздух и принимаясь за работу. Стоит только его наставнице узнать, что именно он развязывает крепко привязанные бледные руки, как работы ему не видать. Может, к лучшему? Тогда не будет хватать денег, не будет средств на существование. — Черт! — выругался Акутагава, обнаруживая висящие на запястьях пациента бинты. Они не перебинтовали их, оставили кровь стекать по пальцам, оставили его умирать. — Ничего, исправим. Он присел на колени, пальцами подхватывая бинты и исподлобья наблюдая за лицом Осаму. Тот потерял сознание, поэтому ничего не замечает. К лучшему. Осторожно перевязав руки, Акутагава извлёк складной ножик из внутреннего кармана, сделанного специально для него. Нельзя проносить в больницу острые предметы, а отвязывать руки, которые были слишком сильно перетянуты верёвкой, можно. Особенно, когда наблюдал за человеком в прошлом. Рюноске часто доводилось видеть Дазая на улице, в барах или же вместе с Одасаку. Тот ведь был практически известным художником, к которому приходили многие, чтобы просто поговорить. И Акутагава вдохновлялся его работами. Краски получались просто волшебными. Обычной гуашью или акварелью нельзя так нарисовать, поэтому, чтобы узнать из чего те сделаны, он следил за художником, не решаясь подойти. Акутагава своими глазами видел, как Осаму медленно сходил с ума. Он поднялся с места, убирая кончиками пальцев прилипшие к лицу тёмные пряди, когда чужая рука схватила его за запястье и резко потянула вниз. — Я… я... изв... — растерялся уборщик, жутко испугавшись. Сердце билось в груди в бешеной скоростью. Он видел сквозь рубашку, как оно работало, и боялся, что пациент вонзит ножик именно туда. — Спасибо, — довольно-таки спокойно произнёс парень, наблюдая за тем печальным взглядом. — Давно я не встречал тут добрых людей. Ты Акутагава-кун, так ведь? Тот неуверенно кивнул, пытаясь проглотить стоящий в горле ком. Страшно, но Осаму не был похож на сумасшедшего. Сейчас он напоминал обычного парня с хуёвой судьбой. — Я не скажу никому об этом, не бойся. Ты мне не нравишься, но спасибо. Они слишком сильно стягивают руки, словно пытаются убить меня. — Осаму выпустил чужую руку, пока взгляд Акутагавы искал что-то в палате. Наверняка то, что ему нужно, — лучшая минута для побега. Дазай присел на край койки, опуская худые — одни лишь кости! — ноги на пол. Его взгляд также опустился вниз, пока ладони коснулись висков. Кажется, снова шум в ушах. — Вам нужна помощь? — Нет. Я знаю, что схожу с ума, но сейчас шум не слишком громкий. Заканчивай и убирайся отсюда, бесишь, — шёпотом сказал Осаму, а затем резко поднял голову. В его глазах — безумие, страх, отчаяние. Однако взгляд не устремлён именно на уборщика, он просто смотрел на открытую дверь палаты, где находился невысокого роста человек. — Так это ты, мой пациент? — издёвкой в голосе спросил тот, делая пару шагов навстречу тому. Приблизился почти вплотную и пальцами поднял голову того за подбородок, внимательно всматриваясь в его глаза. — Выглядит обычным, посмотрим, что можно сделать с тобой. — Девушка? — спросил Осаму, не понимая, что происходит. Перед ним стояла весьма дерзкая дама с копной рыжих волос на голове и с чудным ошейником на шее. — И эту дурь я выбью из тебя, — фыркнул тот, выпрямляясь и направляясь к выходу и палаты. — Чуя Накахара. Увидимся завтра, жертва идиотизма. Дазай молча провожал того взглядом, уже не обращая внимания на голоса в голове. Буквально на долю минуты он почувствовал себя нормальным парнем, у которого может быть счастливое будущее за пределами этих стен. Акутагава же находился под впечатлением от увиденного. Наверное, и есть тот новенький, о котором говорила наставница. Что же, лишь бы не спятил на следующий день и не сбежал. Закончив уборку, которая проходила под пристальным присмотром Осаму, что жутко напрягало, Акутагава попрощался и вышел из палаты, запирая на ключ. Печальные глаза пациента до сих пор не давали покоя. Врачи утверждали, что у того не было счастливого будущего, что тот умрёт через пару месяцев. Или же этого хотели они? Они, кто едва перебинтовал тому раны, кто добавил ему в снотворное что-то ещё, чтобы тот не проснулся. — Чу-я На-ка-ха-ра, — произнёс в пустой палате пациент, едва сдерживая сумасшедшую улыбку на лице, — Чу-я-я, значит. Он провёл пальцами по сухим губам, прижимая колени к груди и обнимая их другой рукой. Почему-то становилось как-то спокойнее. Он смотрел на дверь, всё ещё видя уходящего в коридор врача. «Новенький»... Не значит, что профессионал, однако стоило ли новичка сразу же отдавать на растерзание таким пациентам? Осаму улыбнулся. Засмеялся. Тихо, почти не слышно. Осаму закрыл глаза, пока в палате играла спокойная мелодия, состоящая из одного чужого имени. «Чуя, Чу-уу-я, Чу-чу-чу-я». Осаму замолк, вновь становясь печальным. Ноги осторожно передвигались в сторону окна, на котором стояли решётки. — Закат, — сказал он сам себе, печально вздыхая и прикрывая глаза. — Почти такой же, как волосы этого врача. Красиво, редко такое увидишь. Человек с закатом на голове. Одасаку… Чуя. Он шумно выдохнул воздух, а затем вернулся на койку, накрываясь тонким одеялом, не согревающим тело. Зато на душе играла весёлая песня, и было, к удивлению, легко и свободно, что редко происходило с ним. Не прошло и пяти минут, как мирное сопение разнеслось по комнате. Сны не представляли из себя кошмаров. Сегодня Осаму наконец-то спал спокойно.