rush

###

      Больницы всегда были двояким местом для Джина. С одной стороны, тут гибнут люди каждый божий день, здесь теряют так много любви, теряют себя и теряют жизнь, прощаясь и уходя безвозвратно, здесь почти видно тяжелое отчаяние, которым сложно дышать среди приторно-белых стен с неяркими голубыми вставками.       Однако с другой стороны, жизнь уходит отсюда точно так же, как и приходит. Кого-то спасают, находят лекарства и находят подход, дарят улыбки родственникам и получают в ответ слезы счастья. Среди тяжелого воздуха можно заметить невесомую прозрачную надежду, витающую по коридорам. Врачи дарят людям надежду, даже если все уже потеряно.       Джин мнет рукава намджуновского бомбера, что так же, как и его руки, выпачкан высохшими коричневыми пятнами липкой крови. С неприятным ощущением на коже пальцы трутся друг о друга, сдирая запекшиеся кусочки, потому что Джин нервничает. Старается не нервничать, но сейчас, когда в нем лошадиная доза успокоительного, а все слезы, что были, он выплакал за прошедшие три часа, он может думать более ясно, периодически шмыгая носом.       Лампочка над дверями в операционную горит красным, так же, как горел экран Хосока, мигая уведомлениями со всех сторон. Воспоминания неторопливым течением протекают перед глазами, сменяя одно другим. Он находился в состоянии аффекта с того самого момента, когда вспыхнул огонь, охватывающий переднюю часть машины.       Это был словно спусковой крючок в его голове. Не слушая окликов Хосока и Тэхёна, он сорвался со стула и ринулся прямо к горящей машине, но друг все-таки схватил его за ворот куртки, вцепился мертвой хваткой, твердя остановиться, пока Хосок и Чонгук выбежали из-за их спин к месту аварии. Джин дергался, вырывался, кричал на Тэхёна и наговорил ему много всякого, о чем сейчас уже жалеет, хочет извиниться, но тогда глаза ему застила истерика. Угрозы превращались в мольбы, и Джин вздрогнул, когда прогремел первый взрыв — стафф тащил огнетушители, начиная тут же пытаться осадить огонь без вмешательства пожарных, ведь проблемы будут у всех.       А Джину все равно на правила, на сообщество, на то, что у кого-то тут будут проблемы. Намджун горит заживо в собственной машине, и это единственное, что Джина волнует. Ему страшно, хочется плакать, и он не понимает, жгут ли слезы его щеки или это жар от взрыва полоснул его по лицу. Он готов поклясться, что сердце несколько раз замирало и начинало стучать с новой силой.       Тэхён тряс его за плечи, когда Джин уже почти готов был упасть на колени от переизбытка эмоций. Слишком много всего в нем обрывалось, рассыпалось, но друг дернул его и поднял с асфальта, потащил в обход, безопасно пытаясь обойти все еще горящую машину. Джин не понимал, что происходит, куда его ведут, был не в себе, но Тэхён едва ли не залепил ему пощечину, выводя за фонарь и разбившееся авто, где Чжонки, весь в черной саже, откашливался, прижав к лицу влажное полотенце, а Хосок и Чонгук склонились над помятым телом на асфальте.       Джин не знал, сколько бесконечных раз его внутренности сковывало болью и отчаянием за этот вечер, но эта волна была самой сильной. Намджун лежал на пыльном асфальте, такой же перепачканный копотью, нога выгнута в не естественную для нее сторону — перелом, — на руках и груди отчетливо видны ожоги на месте прожженной экипировки. А как бы он выглядел без этой защиты?       Ему нужно было собраться, и он зажмурился так сильно, как только мог, чтобы успокоить себя, потому что не время, не тот момент, чтобы закатывать истерику. Несколько раз вдохнув и выдохнув, он распахнул глаза, не дожидаясь, пока пройдут перед ними белые мушки, и присел рядом с Хосоком.       — Дай мне его телефон, — Джин говорил серьезно, но голос, как всегда, выдавал его дрожью, — скорую вызвали?       — Скорая едет, — бросил ему Хосок, отдавая телефон, чтобы освободить руки и надеть кислородную маску, которую принесла Йери с аптечкой, — все нормально, еще живой.       — Я позвоню его матери.       Но позвонить удалось только в карете скорой помощи. Джин был первым, кого вытолкнули вперед на вопрос работников «кто поедет?», а он и не сопротивлялся. Кому еще ехать, если не ему?       Было трудно. Чертовски трудно держать себя в руках, когда перед тобой реанимируют буквально умирающего самого близкого человека, и при этом звонить его матери и сообщать, в какую больницу ей ехать.       — Госпожа Ким, вам срочно нужно в центральную городскую больницу, — он не здоровается, но знает, что женщина не станет говорить с ним, — авария, настоящая, он без сознания.       После этих слов из динамика послышались короткие гудки. Джин боялся и думать, как будет смотреть ей в глаза. В глаза матери, чьего ребенка он не уберег, хотя сам божился себе, что не позволит чему-нибудь случиться с Намджуном на трассе. Как он будет смотреть ей в глаза и дальше пытаться претендовать на отношения с ее сыном, если не уследил за ним, не смог отговорить, а ведь и не пытался вовсе. Ему было стыдно, страшно, он чувствовал себя как сковородой огретый — все в такой суматохе и так быстро, что он не успевал думать и соображать, что происходит.       Он расплакался, не сдержавшись, только когда в коридор перед операционной влетела мать Намджуна. Госпожа Ким — непричесанная, с неаккуратным хвостом, в домашней юбке и наспех натянутой вязаной кофте — смотрела ему в глаза, ожидая, что он скажет ей: «Все хорошо, все не так плохо! Он уже в порядке!» Но ничего не было в порядке, операция шла уже час, то, что говорил работник скорой, было совсем не утешительным, ведь он говорил, что Намджун умирает, когда передавал по рации срочно готовить операционную. Он знал, что госпоже Ким абсолютно безразличны его слезы, но она не глупа и поняла сама, смотря, как парень ее сына, которого она, в принципе, уже начала уважать за стойкость, не контролируя своих слез, просто смотрит на нее, не видя за разводами влаги. Она понимает, и точно так же, как сам Джин, она бессильно опустилась на скамью, закрывая лицо руками.       От этого Джина раскрошило по сиденью еще больше, словно цепная реакция.       — Не нужно было надеяться на тебя, — выдыхает она в свою ладонь, пара слез скатилась по ее щекам, но она не рыдает взахлеб, как Джин. Держится.       — Простите.       Ей не нужны эти извинения. Она все еще ненавидит его и теперь действительно может не подпустить Джина даже к палате, когда Намджуна переведут. И он не хочет говорить «если».       Она недолюбливает, но они сейчас на равных. Тот, которого они любят, за стеной лежит на операционном столе, и врачи пытаются из погоревшего пазла сделать снова что-то похожее на человека.       Это так странно, Джин списывает на успокоительные, которым его накачали врачи. Все такое абстрактное, будто реальность ненастоящая, все кажется сном. Словно сейчас он проморгается и проснется у себя дома в мягкой постели, перевернется на другой бок и забросит все конечности на лежащего рядом Намджуна, который опять проспал очередную встречу. Словно он закроет глаза, а открыв, снова обнаружит себя задремавшим на диване, а проснется оттого, что Намджун пытался аккуратно укрыть его вязаным пледом.       Ему кажется, что он откроет глаза — и все это забудется в теплых объятиях, которыми утешит его младший, говоря, как говорит всегда: «Это просто сон и твои дурацкие лживые книжки».       Но он открывает глаза и все еще сидит в кресле, а перед ним белая стена с неяркими голубыми вставками, а воздухе витает терпкий запах медикаментов и совсем немного пахнет надеждой.       Часы тянутся долго, стрелки на циферблате стали колесом обозрения — медленно перекатываются, совершая один оборот, за который Джин успевает посмотреть все, что было с ним до этого момента. Он вспоминает отбитые молотком пальцы, которые заклеивал Намджуну после попытки прибить полку — этот пластырь все еще был на большом пальце, когда он отпускал его руку перед дверями в операционную; думает о бесчисленных суккулентах, которые Намджун загубил, поливая чем попало, и о том, сколько раз сам притрагивался к чему-то в сервисе и ломал, как, например, закрыл Хосока в люке в полу или снял предохранитель с эвакуатора, после чего получал от Намджуна люлей. Зачем-то он вспоминает, каким был до всего этого полтора года назад, впервые повстречав в автомастерской механика с очаровательной улыбкой, которой Намджун привязал его в первые же секунды знакомства — чертовы ямочки, он готов поклясться, они даже глубже сокджиновских чувств.       Джин почти ощущает чужие губы на своей макушке, они так живо в памяти касаются его волос перед заездом. Эти же губы шепчут, что любят его и покажут, что Джину никогда не нужно будет переживать.       «Врун», — проносится в голове Джина, но совсем беззлобно, больше с усмешкой и как-то отчаянно. Джину хочется верить в лучшее, потому что Намджун ему обещал.       «Я покажу тебе, что меня не так просто загнать в гроб».       «Покажи», — повторяет про себя Джин и сцепляет руки в замок, в тишине уставившись в пол, словно у них с госпожой Ким отдельная ото всех вселенная. Они ждут. Ждут вердикта, чтобы решить, как дальше им жить и как друг к другу относиться.       Джин не понимает, сколько времени прошло, когда дергается от громко щелкнувшей двери. Госпожа Ким также мгновенно вскидывает голову, и они синхронно подскакивают с кресел, глядя на врача, что снимает с себя медицинскую маску, оставаясь только в хирургическом костюме.       — Итак, родственники Ким Намджуна, верно? — голос доктора утомленный, и он уточняет, чтобы не ошибиться по невнимательности, но продолжает, получив утвердительные кивки. — Ну, что сказать, неутешительно, но ничего, собрали, и при должном подходе вернется к обычному образу жизни, но лечение будет долгим. Сейчас только интенсивная терапия ближайшую неделю, в принципе, даже повезло при такой-то аварии: конечности на месте, ожоги преобладают второй степени на руках, третьей только на спине, думаю, там порвалась экипировка. Лицо не тронуто, только пара гематом да царапин, и сильно рассечена бровь, будет шрам, я думаю. И не один.        Джину хочется усмехнуться, потому что это далеко не самое страшное, что могло бы быть.       — Есть закрытый перелом большой и малой берцовых костей, было внутреннее кровотечение, — понурое лицо доктора сменяется более дружелюбным, когда он потирает переносицу пару секунд, будто собираясь с мыслями, — все зависит от него сейчас. И от вас, нужна будет поддержка, у нас будет длинный путь к выздоровлению.       — Хорошо, — госпожа Ким кивает.       — Я должен уточнить, переводить мне его в отдельную палату или в общую. Не то чтобы это имело значение, разве что в оборудовании, но есть разница в цене.       — Переводите в отдельную, — тут же вмешивается Джин, не давай госпоже Ким и слова вставить, — если так будет лучше, переводите в отдельную.       — Не переживайте, там абсолютно новое оборудование и постоянное наблюдение, мы постоянно будем следить за состоянием, у него будет личный наблюдатель, — заверяет врач и заглядывает за их спины, — простите, мне нужно отдать распоряжение, вам все скажут на посту.       Госпожа Ким смотрит на него нечитаемым взглядом, и Джин не понимает ее, но надеется все еще, что она не выгонит его. Потому что будь он на ее месте, ненавидел бы себя тоже.       Он и так ненавидит.       — У меня есть накопления, я откладывал, — зачем-то говорит он, но она не отвечает, просто шумно выдыхая, и разворачивается, следуя к стойке регистрации.       Джин на секунду отчаивается, прежде чем слышит:       — Почему ты стоишь? Нам нужно узнать палату.       Джин оживает и семенит за ней следом, воодушевляясь тем, что за всю ночь ему сказали хоть что-то кроме того, что он виноват.       Даже если все не плохо, Джин не хочет отходить от Намджуна.       Врачи его как котенка за шиворот выкидывают из палаты, чтобы не мешался на осмотре и процедурах, но что поделать, если ему хочется смотреть, прикасаться, наблюдать. Хочется чувствовать, что все хорошо и Намджун жив.       Именно поэтому медсестры к нему снисходительны. Джин крутится в палате день и ночь, за уши оттаскиваемый Тэхёном на учебу и домой, вынуждаемый им же следить за собой. Джин же ждет с нетерпением, когда Намджун очнется, пока лишь смотря, как с каждым днем ожоги становятся менее уродливыми, кожа приобретает более здоровый оттенок, а царапины медленно затягиваются. Джин любит его очень сильно и переживает, но когда этот горе-гонщик придет в норму, он объявит ему бойкот на две недели минимум.       Получается так, что каждый день он проводит в палате с госпожой Ким. Интенсивная терапия закончилась, и Намджун просто лежит в палате, должный очнуться со дня на день, и, скорее всего, он удивится.       Может, дело в привыкании, может, в смирении, но со временем Сокджин перестает быть пустым местом. Приходя, госпожа Ким здоровается, уходя — прощается, постепенно у них завязываются коротенькие, ничего не значащие диалоги; она вдруг спрашивает в один день, почему Джин такой раздраженный. Он был зол из-за учебы и на эмоциях рассказал все, даже не подумав, кому вещает, и, опомнившись, посмотрел на женщину, что задумчиво кивала его рассказу, и посмотрела с непониманием, мол, почему замолчал?       Джин режет себе яблоко одним воскресным утром, сидя за столом вместе с госпожой Ким в палате Намджуна. Она перебирает в руках клубок и спицы, вяжет уже пару дней что-то, по форме напоминающее шарф. Но неожиданно она опускает руки и складывает их на столе, начиная разговор.       — Ты ведь помнишь, как я спросила тебя о том, устраивает ли тебя все это? — спрашивает она, указывая на Намджуна, подразумевая все его увлечения машинами.       — Помню, — Джин не откладывает своего занятия, но смотрит периодически на женщину, чтобы не терять нить разговора, — я и сейчас остаюсь такого же мнения. Мне это не нравится, особенно сейчас. Я не хочу больше терять близких в авариях.       — Терять близких?       — Моя семья разбилась, когда мне было около двенадцати. Дальше меня воспитывала бабушка.       — И ты позволял ему ездить? — поражается женщина, будучи то ли удивленной, то ли возмущенной — кажется, что-то смешанное. — У тебя совсем чувства страха нет, что ли?       — Мне было страшно каждый день, как только я увидел впервые, как его подрезали, и он чуть не улетел с дороги в толпу зрителей, — Джин тяжело вздыхает, потому что не хочет ворошить прошлое, которое уже зажило на его сердце, но приходится, раз уж зашел такой разговор. — Но он старался меня успокаивать и заверял, что все будет нормально. А я просто старался верить ему.       — Иногда нам виднее, насколько абсурдные поступки делает наша семья, ты не думал об этом?       Этот вопрос остался без ответа, но госпожа Ким спрашивала не с целью его получить. Просто оставила его для Джина, чтобы он подумал на досуге о чем-то подобном, а сама замолкает ненадолго, снова беря в руки спицы. Но она так и не продолжает вязать, сделав всего пару петель, и снова обращается к Джину.       — Я много раз говорила ему перестать, но он не слушает, поэтому снова хочу попросить тебя, — ее глаза действительно выглядят уставшими, но не физически, а внутри, словно она боролась слишком долго, — скажи ему остановиться.       — Не могу, это не заставит его перестать.       — Если прикажешь ты, он прекратит.       — Однажды вы приказали ему не любить меня, но что из этого вышло?       Она заметно удивилась, потому что, да, Джин слышал этот их с Намджуном разговор. Однажды она все же сказала сыну, что ей все еще не нравятся все эти заскоки и пора уже перебеситься. Тогда Намджун повздорил с матерью знатно, думая, что Джин дремлет на балконе, ведь если поначалу она просто говорила, что ей не нравится, то в тот день так и сказала: «разлюби его, потому что это неправильно».       Она шумно втягивает ртом воздух, понимая, к чему Джин ведет, и разочарованно выдыхает, но это не то разочарование. Оно будто наигранное, такое мирящееся разочарование.       — Ты все еще здесь.       — Я все еще здесь, — повторяет за ней Джин, ставя тарелку с чищеными яблоками на середине, предлагая женщине. — И любить его меньше не стал.       Возможно, этот разговор повлиял на госпожу Ким, возможно, она просто и правда устала со всем этим бороться, но больше он не слышал упреков в свою сторону, даже колкостей. Аккуратно он сам начинает разговоры, смотрит за реакцией, наблюдает и постепенно начинает понимать — она привыкает. Привыкает к нему не как к парню, который прилип к ее сыну, будто жвачка к подошве, а привыкает именно к парню своего сына. Привыкает, что Джин крутится в палате и порой даже перебарщивает с заботой — в таких случаях она гоняет его; начинает говорить с ним чаще, словно бы пытается узнать поближе. Для Джина это было так странно, свободно говорить с женщиной, при которой он даже рот боялся раскрыть во время телефонного разговора. Но к хорошему он довольно быстро привыкает, и его губы трогает улыбка каждый раз, когда он думает, как этому обрадуется Намджун.       Дни идут, и если для Джина они тянутся размеренно и спокойно после всего, что было, то для Намджуна, они буквально пролетели. В один день он сел за руль, и последнее, что видел — вспышку, а теперь открывает глаза в нежной белой комнате с незашторенным солнечным окном, а на календаре видит, что «тот» день был ровно двадцать суток назад.       Он теряется, приходя в себя, чувствует себя странно и невесомо: голова тяжелая, а конечностями двигать сложно — затекли. Он оглядывает помещение, в котором находится, подмечая стулья, на спинке одного из которых теплая шаль его матери, и стол, на котором стоит студенческая сумка Джина.       А сам Сокджин обнаруживается рядышком совсем не сразу, потому что чувствительность к Намджуну возвращалась постепенно, как и ориентация в пространстве. Около его койки на низкой табуретке сидит Джин, точнее, лежит на краю матраса в обнимку с намджуновской рукой.       Намджун не шевелится — не только потому, что плохо получается, но и потому, что хочет осознать происходящее и немного восстановить хронологию событий. Прошло двадцать дней с тех пор, как он разбился, кажется. Первое, о чем он задумывается — не арестовали ли кого за всю эту бучу с нелегальными гонками и как вообще объясняли эту аварию? Это странно, раз Джин все еще тут и не загремел как сообщник под следствие.       Мысли о следствиях отходят на второй план, когда память частями подбрасывает моменты со злополучного дня. Все размыто и смутно, помнится урывками и кусками, но есть вещи, которые Намджун помнит слишком ясно. Он помнит Чжонки, что вышибает с локтя остатки окна и за шиворот тащит его из горящего автомобиля, еле отскребая его тушу из ковша, к которому он был пристегнут почти что намертво. Намджун помнит побелевшего Чонгука, стоящего над ним, и Хосока, который держал открытую рану на его боку и повторял: «Все нормально, Джун, потерпи еще немного». Впервые он видел, как на глазах у старого друга блеснули непрошенные слезы, которые так и не пролились. Или он просто не помнит.        Намджун частично помнит своего врача в скорой, тот изо всех сил старался не дать ему отключиться окончательно и требовал бороться. Это Намджун и делал, хотя не особо старался. Все было таким мутным и нереалистичным, как будто он играет в какую-то игру. Последним он запомнил грубое «чёрт!» фельдшера, прежде чем отключиться.       Намджун помнит Юнги. Кажется, он тоже приходил, Намджун помнит его голос. Видимо, он был зол, раз много обзывался. Есть соображения, что друг хорошо начистит ему лицо после выписки еще покруче аварийных последствий.       На пару минут вспоминается мама. Она, видимо, все это время тоже не выходила из его палаты. Он помнит часть, где-то давно, после наркоза, когда он совсем ничего не чувствовал, не видел, просто слышал, как она говорит, что никого дороже у нее нет. Просит пощадить ее, старую, которой скоро уже на пенсию выходить, и просит выполнить хотя бы один раз в жизни единственную ее просьбу и больше не калечить себя.       Стыдно. Ей далеко до пенсии, она у него еще молодая и очень красивая, а он часто забывает о том, что у нее и правда кроме него никого не осталось. Намджун думает, как много делал в жизни для матери, и действительно не может вспомнить, когда последний раз выполнял ее просьбы. А выполнял ли вообще?       В памяти очень много Джина. Его голос, его слезы, его лицо в самых разных эмоциях — от истерики и до трепетной улыбки. В памяти много едва ощутимых прикосновений и много тепла от его ладоней, когда он, видимо, совсем подолгу не отпускал намджунову руку.       Джин, видимо, говорил с ним почти постоянно. Говорил много и бесконечно, иначе откуда бы Намджуну помнить неразборчивый треп про дурного Тэхёна, сломавшего учебную вытяжку, или об увядающем лимоне, который якобы по Намджуну скучает.       В принципе, Джин в своем репертуаре, думается ему, но на самом деле Намджун просто не хочет вспоминать все то, что старший говорил ему по ночам, когда мать спала или уходила, а медсестры позволяли остаться.       Намджун никогда не любил плачущих людей, ненавидит смотреть на слезы, потому вспоминать о том, сколько их было пролито по нему, он не хочет. Не хочет вспоминать шумные всхлипы Джина где-то сквозь пелену сознания, когда старший совсем переходил порог эмоций и проговаривал вслух весь день инцидента. Не хочет вспоминать, как впервые за долгое время услышал плач матери, которого не видел ни разу после смерти отца. Не хочет вспоминать друзей, которые никогда при нем не показывались с такой стороны.       На душе кошки скребутся, потому что в сознание приходит то, чего Намджун избегал всю свою жизнь. Ему в голову лезет слово «остепениться», потому что он не хочет больше повторения всего этого.       И ему не страшно, не грустно, он сам не понимает, что чувствует, думая, что участвовать в заездах нужно перестать. Ему безразлично и все равно, или это такой эффект от лекарств? Он не понимает и чувствует себя запутавшимся, из-за чего его пульс учащается на кардиомониторе.       Джин всегда чутко спал, потому тут же разлепляет сонные глаза, резко поднимая голову. Волосы его смялись на той стороне, на которой он спал, руки все еще держатся за намджуново предплечье. Намджун смотрит на него и не понимает, на что можно променять этот вид каждое утро: Джин смешной, милый и всегда очень мягкий, особенно спросонья, когда еще не включает свой саркастичный режим.       Старший не сразу понимает, но, как только осознает, что перед ним не сон, а реальность, так и распахивает глаза, порываясь вперед явно обнять, но тормозит, отскакивая.       — Ты так рад меня видеть, что даже не обнимешь? — голос у Намджуна сиплый оттого, что долго не разговаривал, а Джин смотрит на него, изучает и после недолгих раздумий размашисто бьет пятерней по плечу. — За что?!       — За все хорошее, Ким чертов ты Намджун, — Джин бьет еще раз, явно желая треснуть посильнее, но боится загнать обратно в это околокоматозное состояние, — как только ты выпишешься, забудь о том, что я буду разговаривать с тобой, на ближайший месяц!       — Ты подожди, сейчас я тебе еще всыплю, — вмешивается мать, пристукивая по раскрытой ладони спицами, с которыми не расставалась. — Чуешь, куда сейчас засуну?       — Мама!       Она не отвечает и выглядывает в коридор, прося медсестру с поста позвать доктора, и в палату входит средних лет мужчина, при виде которого немного хмурятся Джин и мать.       — Здравствуйте, доктор Ли вышел в плановый отпуск, с сегодняшнего дня я являюсь лечащим врачом, меня зовут Квон Юджеон, — поясняет он, разглядывая амбулаторную карту, и оглядывая присутствующих. — Я могу узнать, кем вы приходитесь больному? Не обижайтесь, но я имею право пускать только близких родственников.       — Всё в порядке, он, как жених, думаю, достаточно близкий родственник.       Намджун даже забывает о путанице в своей голове, потому что… ему послышалось, или его мать только что назвала Джина его женихом?

###

      — Нет, — твердо отрезает Джин тоном человека, явно не собирающегося слушать возражения.       — Ну, Джин, брось, ничего ведь не случится, если я просто съезжу к парням.       Намджун смотрит ему в спину и хочет воспользоваться беспроигрышным вариантом — подойти, развернуть и проникновенно смотреть в глаза. Сокджин ведь специально от него отворачивается, когда они спорят, потому что, глядя Намджуну в лицо, никогда не может заставить себя командовать или ругаться на близкого человека.       — Я отлично знаю, как ты просто съездишь, — Джин говорит это, усердно делая вид, что приготовление солонтана сейчас — самое важное дело в его жизни. — У нас был уговор: ты полностью восстанавливаешься, а потом идешь на все четыре стороны.       — Но я здоров, ты посмотри на меня, — подлавливает Намджун, бодренько вскакивая с дивана, но все-таки не сильно опираясь на сломанную ранее ногу, — одни ожоги остались, да и тех не видно особо.       Сдаваясь, Сокджин все же поворачивает голову и смотрит на него, раскинувшего руки в сторону, а-ля «вот он я, любуйся». И Джин правда любуется на него, оболтуса, улыбающегося широкой улыбкой, без бинтов и костылей, без синяков и ссадин на лице. Вот таким здоровым и свежим Намджун выглядит явно лучше того, что было два месяца назад. Обо всем плохом напоминают лишь пятна на руках — остатки от ожогов — и видимый рубец, идущий через бровь.       — Ты же знаешь, — как можно более мягко начинает Сокджин в надежде, что его послушают, — я не по своей прихоти закрыл тебя дома, не в моих правилах тебе что-то запрещать, но врач сказал мне держать тебя в состоянии полной изоляции от спорта, эмоций и экстрима. Я не подпущу тебя к трассе, даже если ты признаешь соционику наукой.       — Эй, я лучше правда тут останусь, чем признаю эту ересь наукой.       — Ты ходишь по тонкому льду.       — А ты все еще зануда, пусти меня в люди!       — Если так хочешь с кем-то повидаться — наш дом открыт, зови хоть всю компанию, — говорит Джин, вновь отворачиваясь к плите, — не думаю, что для встречи важно место.       Намджун позади него замолкает, и Сокджин устало выпускает воздух из легких, утешая себя тем, что он молодец, отлично держится и делает все правильно. Но он слышит тихие шаги в сторону кухни, а после чувствует, как Намджун прижимается к его спине, сцепляя руки на животе.       — «Наш дом» звучит так хорошо с твоих слов, — вполголоса говорит он, укладывая подбородок на плечо, — словно мы уже женаты.       — Даже не пытайся меня задобрить, я на это второй раз не поведусь, — Сокджин врет, потому что еще пара таких трогательных слов — и он на самом деле будет на все согласен. Ему так ненавистна эта сложность в сопротивлении красивым речам.       — Не пытаюсь, просто правда все еще привыкаю к мысли, что дом не всегда значит здание, а иногда им становится человек.       За этими словами следует поцелуй, щекотный и короткий, пришедшийся на открытый участок шеи. За ним еще и еще, пока Сокджин не покрывается мурашками от легкой ласки. Он начинает забывать, что в его руках ложка и солонка, когда его нацеловывают за ухом и медленно выбивают из колеи. Но он должен держать голову на плечах.       — Просто я безмерно соскучился по машинам, — выдает Намджун, и Сокджин разворачивается в его руках.       — А я соскучился по тебе, — звучит так, словно в доме есть кто-то, кроме них, а услышать должен только Намджун, — так же безмерно, и все еще не могу насмотреться на тебя. Дай мне фору, я еще не оправился, — он кладет ладонь Намджуну на щеку, указательным пальцем проводя по толстому рубцу, — мне нужно чуть больше времени. Мы не оставим это так и все обговорим, ты меня знаешь, я любое твое решение смогу принять, просто дай мне уложить все в голове, чтобы не быть злым бойфрендом, выносящим тебе мозги по поводу и без. Ненавижу так делать.       — Всегда в первую очередь думаешь о других и не хочешь выяснять отношения, как я вообще откопал тебя, — Намджун усмехается, мягко целуя Сокджина в губы с короткими перерывами, просто проявляя нежность, которую они оба так любят, — твои родители не археологи?       — Только попробуй снова это сказать, клянусь, я верну тебе твое сотрясение чугунной сковородой.       — Не поверишь, я хотел пошутить про твою одежду. Кажется, пикап с археологами идеально подходит для тебя.       — Ты в курсе, что я все еще могу обидеться?       — Обидеться на то, что я называю тебя сокровищем? — игриво уточняет Намджун.       — Господи, ты все-таки это сказал, — глаза Сокджина сами собой поднимаются к потолку, — ты отшутил этот чертов подкат из той книги, сожги ее к чертовой матери.       — Ни за что, пока ты так на нее реагируешь, — он смеется, но обращает внимание куда-то в сторону, поднимая со стола телефон Сокджина, — тут Тэхён звонит.       — По что его опять черт дернул, я уже закрыл долги у гигиены, — ворчит Джин, аккуратно выходя из объятий, оставляя на щеке Намджуна короткий чмок, — мы к этому разговору вернемся, я о сожжении книги.       — Безусловно.       Намджун смотрит, как Джин уходит на балкон, и наблюдает за непониманием, приходящим на его лицо. Он хмурит брови и упирает руки в бока, явно недовольный, но в конечном итоге он вздыхает, возводя глаза к небу, и идет обратно.       — Черт, у меня пустая зачетка, а этот упырь сваливает в отпуск и заявляет, что я ему реферат не сдавал, хотя в нем стоит его чертова подпись и оценка, — цедит сквозь зубы Джин, снимая с себя домашний фартук и подхватывая сумку, — мне нужно разобраться с этим, иначе проблем потом не оберусь.       — Вот, — Намджун протягивает ему реферат и наручные часы, без которых Сокджин не высовывает носа, — просто унеси ему эту писанину и возвращайся.       — Если он не решит вдруг придумать еще какой-нибудь небылицы, то я быстро вернусь, но ты ведь помнишь, что этот маразматик устроил мне в тот раз?       Ну еще бы Намджун не помнил, ему все уши проорали Тэхён и Сокджин, какой этот преподаватель моральный урод, считающий, что раз он в возрасте, ему многое дозволено. Например, потерять тетрадь Сокджина и сказать, что тот ее не сдавал.       — Просто, главное, сфоткай проверочную страницу перед тем, как пойдешь в кабинет.       — Само собой, — Сокджин надевает обувь и машет рукой, — я скоро, не забудь выключить плиту через пятнадцать минут.       Дверь за Сокджином захлопывается, а Намджун остается стоять. В его кармане жужжит его собственный телефон, оповещая о сообщении.       Ему интересно, насколько по десятибалльной шкале Джин разозлится, узнав, что Намджун попросил Тэхёна о небольшом одолжении. Точнее, какова вероятность, что он узнает.       Больше шансов расколоться у Тэхёна, хотя непонятно, как до сих пор эта афера не раскрылась, учитывая, как легко Сокджин читает каждого из своего окружения.       Но Намджуну нужно было это время. Ему нужны эти два часа, на которые Тэхён должен Джина отвлечь, и желательно, чтобы Джин ничего никогда не заподозрил.       Наскоро переодевшись, Намджун выходит из квартиры и убирает ключи в карман. Он ловит такси и называет адрес, которому водитель сначала удивляется, не понимая, зачем человеку среди дня ехать на загородную базу хранения автомобилей.       Намджун достаточно успел над всем подумать для этого решения. Ночью это случалось особенно часто, когда Сокджин уже тихо сопел рядом с ним, а за окном единственный источник света — пара фонарей. Все произошедшее крутилось в голове, он стал зацикленным на некоторых мыслях и из-за этого теряет ощущение реальности. Само состояние неопределенности заставляет его чувствовать внутри пустоту, куда проваливается большинство эмоций. У Намджуна ощущение, словно он так и продолжит жить по инерции, пока сам для себя не определится, что ему надо.       Еще в те дни, когда его нога была в гипсе, а голова кружилась от сотрясения, он мог только лежать в палате и думать, но почему-то сам себе морочил голову. Всю жизнь он жил по определенным правилам, с устоявшимися ценностями и идеалами. Его привычный ритм жизни пошатнулся, когда он повстречал Сокджина. Но если Сокджин выкрутил его жизнь на девяносто градусов, то авария перевернула на все сто восемьдесят.       В больнице его одного с этим не оставил самый близкий друг, потому что понял, что мысли, которыми так озабочен Намджун, не те, которыми он может бросаться в Сокджина или в мать.       Юнги пришел к нему буквально через неделю, когда в палату разрешили заходить кому-то кроме близких родственников. Он принес авоську ненавистных Намджуну апельсинов и отборных пиздюлей, которыми песочил мозги около получаса, пока у больного не заболела голова.       — Если бы ты не был болен, я не поскупился бы на еще пару часов нотаций для закрепления урока, — подытожил свою гневную тираду Юнги.       — Я и без тебя уже неплохо усвоил урок, особенно его чувствуют моя нога и спина. Нога еще терпимо, а вот спина от любого движения болит, даже дышать больно, — жаловался Намджун, будучи перебинтованным с ног до головы и вновь ворочаясь на ноющей спине, где красовался самый сильный ожог.       — Даже если ты усвоил, все равно есть что-то, что твой разум обрабатывать не хочет, — Юнги обратил внимание на недоуменное лицо друга и закатил глаза, складывая руки на груди, — брось, я почти слышу, как у тебя шестеренки крутятся.       Намджун был озадачен тогда собственным безразличием ко всему, что его окружало. Такое непреднамеренное игнорирование всех проблем и плохих событий, будто и нет ничего.       Юнги смотрел на его молчание минут пять, после чего начал говорить первым.       — Не знаю, чем ты травишься, но я пришел сказать только одно — я на стороне Сокджина. Мы все сейчас на его стороне.       — В каком плане? — решил уточнить Намджун.       — В том, что я бы на его месте устроил тебе разбор полетов, мы даже ставки делали, когда вы только встречаться начали, через сколько будем наблюдать ссору влюбленных на почве опасности для жизни на дорогах, — Юнги с горечью ухмыльнулся воспоминаниям, — вот только ссоры так и не было, а мы, по правде, на нее очень надеялись. Думали, это тебя изменит.       — Я не понимаю.       — Сокджин отличный парень, — начал Юнги откуда-то издалека, еще больше запутывая Намджуна, — он действительно хороший, мы, как и ты, это не сразу поняли. Просто он показался нам именно тем, кто подходит тебе идеально, он делал тебя лучше, и это было удивительно, как ты делаешь вещи, абсолютно тебе противоречащие.       — Это какие, например?       — Да ты хоть помнишь, чтобы хоть раз слушал кого-то больше семи минут? Я даже засекал ради интереса, ты пиздишь без остановки, а ему в рот глядел, как апостолы Иисусу.       — Просто он рассказывает что-то для меня интересное.       — Это с каких пор Тортеллини тебе стали больше интересны, чем усиление трансмиссии? — поддел его Юнги и, замечая, что сказать Намджуну нечего, продолжил вести мысль. — Я пытаюсь сказать, что все мы любим механику, и автомобилями болеем с подросткового возраста. Каждый из нас работает в этой сфере и, главное, зарабатывает, но ты единственный, кто лезет на трассу. Ты единственный всегда зачем-то рвался ездить.       — То есть…       Юнги оборвал его, не дав закончить.       — Просто ответь мне, для чего ты туда рвался? Назови причину.       Намджун замолчал, потому что в тот момент и правда встал перед вопросом — а зачем?       Он привык так жить. Привык думать, что для него гонки и автомобили — самое важное в жизни и всегда будут под номером один. Это его интерес, его страсть, дело, которым он горит, и именно то, чем он будет заниматься остаток дней. Но до этого момента он никогда не думал, зачем все эти годы рвался побеждать.       Первое время — чтобы заработать. Дальше — чтобы его имя подняли со дна и держали на слуху, но для чего сейчас? Последние пару лет он просто ездил, ездил и ездил, потому что так надо. Ему так и думалось: «Сегодня надо на заезд». Его накрывал азарт, желание побеждать, нравилось ощущение полного контроля над машиной и само ощущение скорости. Было невесомое чувство, словно время вокруг него размывается, и он остается один, наедине с собой и летающим миром за оконным стеклом.       Перечисляя эти вещи одну за другой, Намджун так и не смог решить, какую конкретно назвать.       — Сложно назвать одну причину, это то же самое, если ты спросишь, почему я встречаюсь с Джином — причин множество.       — Не спорю, но даже если ты думаешь, что причин множество, присмотрись к ним, — устало проговорил Юнги; его явно потрепала тяжелая неделя. — Не таращься так, мы не просим тебя резко бросить заезды и не заставляем от всего отказываться. Лично я просто прошу тебя задуматься, стоит ли это того.       — Стоит ли это жизни?       — Стоит ли это того, что ты в ней имеешь. По крайней мере, что бы ты ни надумал, сделай так, чтобы больше мы не собирали тебя частями по трассе, я слишком стар для такой херни. А Чимини слишком молод, а уже чуть не поседел.       — Оу, то есть уже Чимини, не «приставучий мелкий» и не «тот ребенок», — словил его Намджун, чтобы замять неловкую паузу и не дать Юнги так скоро уйти, — что же, малыш разбил проклятье горгоны Медузы, и ты больше не каменный? Неужели лед тронулся?       — Иди к черту, пока я не показал Сокджину то видео с пьянки, где ты его херами кроешь за соционику.       — Не посмеешь.       — А ты проверь.       Намджун спровадил его с чистой совестью, посоветовав дать ребенку шанс хотя бы за настойчивость, а сам остался наедине с мыслями о прошедшем разговоре.       Что он имеет в жизни?       Когда думаешь об этом вот так, поначалу в голове возникает пустота, вводящая в ступор. А потом потихоньку список начинает заполняться, когда на ум приходят вещи, заставляющие улыбаться. Это всякие мелочи, вроде любимой волны на радио, того самого чая из супермаркета, теплого шарфа, который мама связала Сокджину (!) в честь их примирения, или клюквенные пироги из пекарни на площади. У Намджуна лучшая мать, даже если ворчливая и около нескольких лет они много ссорились после смерти отца. Он всегда знал, что если его все же загонят в тупик, она найдет правильные слова, чтобы поддержать и помочь.       Теперь появился дом, куда Намджун просто летит каждый день после работы, хотя раньше даже оставался в сервисе, иногда отключаясь прямо за столом. Дома есть странные цветы, дурацкие книжки по соционике и самый настоящий лимон, дающий плоды. Дома есть мягкий диван, излюбленный плед и пушистые тапочки с розовым мехом — единственная розовая вещь, которую он носит. И, самое главное, дома всегда есть тот, кто его ждет. Там снует Сокджин, часто одетый в фартук и что-то из намджуновского шкафа. Раньше Намджун не понимал этих людей, что рассказывали о всяких глупостях в отношениях. Однако сейчас сам не понаслышке знает о теплых приветственных поцелуях, долгих постельных объятиях в выходные дни, вечерних прогулках и длинных пальцах в своих волосах. Иногда, когда весь мир выводит его из себя, эти руки, приглаживающие его на диване, просто делают из Намджуна кота, которому ничего не нужно — только мурчать и хотеть на ручки. Даже если эти ручки его физически с трудом поднимут.       На работе его ждет приветливый Хосок, с которым любые трудовые будни кажутся в разы легче. Там же девчонки — Юна и Наён, — которых он сам лично воспитал и продолжает воспитывать как хороших мастеров, вопреки всем дурным стереотипам о девушках-механиках. Самый близкий и ворчливый Мин Юнги, лучший друг, и второго такого не сыщешь. Как забавно, что этот парень из всех людей мира раскололся перед совсем зеленым парнишкой, который только в этом году старшую школу закончил. Намджун еще познакомится с этим загадочным «Чимини». Он видится с Юнги редко, но, несмотря на любые события, они все еще лучшие друзья — этого не изменить.       Намджун имеет многое в своей жизни. Некоторые вещи он даже не замечал и совсем не ценил до некоторого времени, но сейчас отчетливо видит, какую жизнь проживает.       Именно поэтому он приехал на эту трассу. Она загородная, и это база, куда привозят новые автомобили на проверку перед тем, как везти их в салоны. У них тут есть свои знакомые, потому Намджун приветливо машет рукой охраннику, который сразу узнает Намджуна издалека.       — Мне нужен ключ от одной из моих, — говорит он после парочки вежливых дежурных вопросов, — та, что желтая.       — А-а, — тянет мужчина, — новенькая, самая продвинутая. Сейчас-сейчас, — он одной ногой заступает в свою будку, выуживая ключ, — вот, держи, только в этот раз домой не утащи.       — Без проблем.       Намджун открывает двери одного из гаражей. Оттуда на него смотрит его последняя работа, они с Хосоком месяца четыре назад собрали ее на продажу, и теперь она ждет нового владельца. Машина благородного медового цвета, на солнце переливается ксералик*, а фасад у нее больше похож на гоночный, нежели у любимой намджуновской машины.       Все их творения, безусловно, его любимые, но он тут не для того, чтобы выделять фавориток.       Садясь за руль, он не чувствует ничего необычного — все точно так же, как два месяца назад, когда он последний раз приезжал сюда ее проверить. Когда он заводит мотор, его не передергивает постравматическим синдромом, который ему пророчили все врачи, и педаль газа спокойно опускается совсем не дрожащей ногой.       Намджун уверенно держит руль в руках и руководит ногами, плавно выезжая на пустую дневную трассу. Он сам не уверен, как себя поведет, потому едет не торопясь, постепенно набирая смертные восемьдесят километров в час на спидометре.       Но, вопреки всем ожиданиям, — ничего. Внутри будто разлилась тихая гавань, и только сердце глухо стучит в груди в привычном ритме. Он давит ногой на педаль и разгоняется до ста пятидесяти, начиная чувствовать те самые чувства невесомости времени.       Что его ждет в будущем? Он не знает, на самом деле, даже не загадывает, потому что привык смотреть только на то, что имеет, а не зацикливаться на еще не сбывшемся. Он привык много думать, а в скорости искал способ забыться и отдохнуть. В размытых картинках он находил уединение и отдых и потому так отчаянно рвался сюда каждый раз, когда в жизни наступала очередная непроглядная черная полоса.       Хотеть сбегать от мира в эту петлю времени стало привычкой. Даже если все было уже налажено, он все равно ездил и гонял, гонял, гонял, пока не мутнело перед глазами. Но так ли теперь ему нужно это убежище, если у него от хандры появилось лекарство?        Может, близкие люди всегда были его панацеей, а он попросту не хотел этого замечать.       На его пути будет еще много отбитых, кто ради побед готов идти на жульничество. Даже если в одиночку мама не смогла его мотивировать перестать лезть на рожон, теперь у него тут в багаже правильный и кроткий, но чертовски напористый Сокджин, который по утрам в него вцепляется, как репейник, и не хочет выпускать, зная, куда Намджун собирается пойти.       Намджуну нужно было прийти сюда и разогнаться, чтобы понять. Он давит на педаль и разгоняется до двухсот километров и впервые чувствует себя в этой скорости не как в укрытии, а именно свободным.       Это последний раз, когда он видит эти размытые деревья. Увы или к счастью — он сделал свой выбор.

###

      Сокджин ставит на поднос чайник с заваркой и еще две кружки, для себя и Чимина, потому что элита у них тут распивает кофе с коньяком.       Его передергивает вновь, когда он думает о том, в какую жуткую ситуацию попал малыш Чимин. Попал в аварию на загородном шоссе, один, в перевернутой машине, и куда только смотрел Юнги? Ах, ну да, они с Намджуном трескали пибимпап и игрались в плейстейшен. Какое безумно важное занятие.       На самом деле, Сокджин бы поседел там на месте Чимина, а тот очень даже хорошо держался и рассказывал совсем без печали, разве что смущенно смотрел в свои колени, ведь ему все еще стыдно перед Юнги за разбитую машину. Еще в первый день после того, как из больницы врач разрешил семейству Мин уехать домой, Чимин жаловался Сокджину, как неловко и грустно ему оттого, что на них до сих пор висит кредит, а машина разбита в хлам. И Сокджин понимает его, конечно, он только слегка помял бок в свое время и пару раз вписывался в чей-нибудь бампер, но чувства перед Намджуном были абсолютно те же.       Потому ему пришлось долго и упорно полоскать Чимину голову от всякой ерунды из разряда: «я такой неловкий», «ему так тяжело со мной», «никогда не буду трогать его вещи». Юнги потом еще спасибо скажет, потому что во многом именно Сокджин курирует их отношения, когда действия идут со стороны Чимина.       Сокджин берет поднос и выходит в зал, где Намджун и Юнги на большом телевизоре смотрят фотографии из сервиса на фарш, оставшийся от машины Юнги.       — Ты посмотри на нее, тут разве что новую машину купить и с нее все пересаживать сюда, — говорит Мин, пальцем тыкая в экран.       — Ужас какой, — вставляет свои пять копеек Сокджин, присаживаясь рядом с Чимином, что сразу схватил кружку и уткнулся в нее носом.       — Верно подметил, — Намджун рассматривает экран и непроизвольно кладет руку Сокджину на коленку, но уже обращаясь к Юнги, — мы можем ее перестроить.       — Сдалась она мне перестроенная, придется с ней попрощаться, — вздыхает Юнги и щелкает пультом, чтобы экран погас.       — Пока поездишь на одной из моих, подпишем договор о продаже и оформим на тебя, чтобы тебя вообще прав не лишили, — Намджун допивает свой кофе и глядит на часы, Юнги следом за ним бросает взгляд на запястье, — завтра приходи, выберешь, на чем удобно.       — Да, сейчас уже в принципе пора домой, чудику моему сказали меньше напрягаться и больше спать, — Юнги ласково смотрит на Чимина, перехватывая его руку, и тянет на себя, — пойдем, солнце.       — Спасибо за гостеприимство, завтра все в силе, хён? — Чимин оборачивается к Сокджину. — Я свободен с двух.       — Да, мы пройдемся, я устал уже киснуть дома из-за этих санобработок, — он выходит вместе с ними, провожая, пока Намджун отвечает на звонок одного из клиентов, — будьте осторожны, напишите, как придете.       — Конечно, мам, — язвит Юнги, но Сокджин только закатывает на него глаза.       Сокджин закрывает дверь и сам проверяет уведомления. В их старой квартире теперь живут студенты, которым они согласились ее сдать. Сокджин вообще очень щедро скинул им цену, просто потому что знает, как важно иметь жилье поближе к университету, чтобы элементарно поспать немного дольше. Студенты попались вежливые, приветливые, Намджун даже несколько раз вваливался к ним без предупреждения, чтобы проверить, насколько они честны, но застал только небольшой беспорядок и сгоревшую яичницу.       В зале уже нет подноса и кофейный столик чист, а Намджун разлегся на кровати, так располагающе к тому, чтобы завалиться на него сверху и получить свои законные вечерние объятия. Именно это Сокджин и делает, рухнув в едва успевшие раскрыться руки, и укладывается удобнее, пристраивая свой подбородок на чужой груди.       По правде, Сокджин даже забыть успел, как это — переживать за близких. С тех пор, как в аварию угодил Намджун, они жили спокойно и без происшествий, по крайней мере, без больниц точно.       Даже та авария быстро перестала иметь вес, даже если осталась в памяти. Сокджин помнит, как в дни реабилитации ушел разбираться с зачетной книжкой, а вернувшись не нашел Намджуна дома. Думал, что как только он вернется, так сразу получит-таки сковородой по затылку — видимо, это был единственный способ оставить его дома.       Но Намджун пришел домой с крафтовым пакетом из булочной и был удивлен, когда с порога получил полотенцем. Сокджин был готов ему все высказать, что думает, и Тэхёну заодно — стоило догадаться, чего ради он так не хотел отпускать Джина домой.       Но у Сокджина упал весь груз с сердца, когда он услышал самое заветное для себя.       «Я ходил попрощаться, так что больше свиданий с ветерком у меня не будет».       Вот если бы Сокджин был чуть более сентиментальным, он бы, наверное, расплакался, но в тот момент на первый план вышла не его радость, а гордость за Намджуна. И сожаление. В конце концов, это была та вещь, которую Намджун любил, и Сокджину по сей день жаль, что так вышло.       Но Намджун никогда никого ни в чем не обвинял, и этот инцидент быстро забыли. Намджун садился за руль только когда учил молодежь, но в заезды никогда не лез, даже просто «тряхнуть стариной». Сокджин бы не стал ему запрещать, если бы разок он решил прокатиться снова, но Намджун сам никогда даже не изъявлял желания.       Сокджин глядит на него, отвечающего на сообщение. С тех лет прошло так много времени, и они уже не двадцатилетние студенты. Сокджин засматривается на мужественные черты лица, что стали острее с возрастом, на лбу совсем небольшая морщинка, потому что Намджун слишком часто хмурится. Бровь все еще рассекает шрам, так и оставшийся единственным напоминанием о произошедшем. Сокджин протягивает руку и касается рубца пальцем, но Намджун берет его ладонь в свою и касается губами тыльной стороны, прежде чем пристроить их руки на своей груди.       — Ворошишь прошлое? — спрашивает он.       — Разве что чуть-чуть, — Сокджин мягко улыбается, потому что это прошлое — часть их истории, — это же память, от нее никуда не деться.       — Я не жалею, — говорит Намджун, и Сокджин не понимает, к чему это сказано.       — О чем?       — Никогда не говорил, но я не жалею, что вернулся к тебе и не сглупил, — он поясняет, все еще не сводя взгляда с глаз напротив, — я был зависимым и убегал от проблем на трассу. А когда осознал, что не один и могу справиться со всем сам, по инерции продолжил туда мотаться и прожигать жизнь. Это было очень плохой привычкой.       - Знаешь, я на самом деле даже сейчас иногда переживал, не хочется ли тебе вернуться к тем годам, мне казалось, я лишил тебя чего-то важного.       Намджун отрицательно покачал головой.       — Ты никогда ничего не лишал меня, я сам принял это решение и сейчас достаточно счастлив, чтобы быть уверенным, что оно было правильным.       Шея немного затекает, и Сокджин опускает ее, ухом слушая намджуновское сердцебиение. Спокойно на душе, как в тихой гавани, будто сон накрывает легкой вуалью. Намджун гладит его ладонь большим пальцем, пока снова отвечает кому-то на смартфоне — тихое клацанье издает клавиатура его телефона.       Иногда Сокджин думает, что бы было, если бы его семья сейчас была с ним. Возможно, они бы так же долго привыкали к Намджуну, как к Сокджину привыкала госпожа Ким, но он думает, что они бы поддержали его счастье. Даже если на это потребовалось бы время, они бы гордились им.       — Милый, — зовет Намджун.       Сокджин отвечает ему где-то сквозь дрему.       — М?       — У нас уже годовщина, — Сокджин поднимает голову, а Намджун показывает ему циферблат на экране и улыбается широко, демонстрируя свои ямочки. Сокджин сонно улыбается ему в ответ.       — С годовщиной, — говорит Сокджин, после чего Намджун подтягивает его выше, мягко целуя.       Просто прикосновение губ к губам, выражающее романтичное желание побыть еще ближе, чем есть. Теплая трепетная близость, от которой уже давно не подгибаются колени и не сносит голову, но внутри все еще пробегается что-то щекочущее. Кажется, так выглядит нежность.       — И тебя с годовщиной, — Намджун шепчет ему в губы, оставляет короткий поцелуй на кончике носа, — ты же знаешь, что я люблю тебя?       — Ты говоришь это достаточно часто, чтобы не дать мне забыть хотя бы на день, романтичная твоя душонка, — беззлобно смеется Сокджин, снова укладывая свою голову удобнее.       — Но я все равно еще раз скажу: я люблю тебя.       — Я тебя тоже, романтик, давай пойдем спать.       Намджун не договаривает «даже больше, чем автомобили», чтобы Джин сильно не зазнавался. Но сюрприз на годовщину они с Юнги все-таки успели приготовить, поэтому он еще успеет если не сказать, то сполна показать. *ксералик — это такой блестящий покрас у машин, хз как объяснить: DD