Ненависть по крови

— Саске, я вернусь завтра утром. Хорошо? — тихо интересуется Итачи, стоя за дверью в мою комнату. Я, не отрывая взгляда от ноутбука, выкрикиваю ему короткое «Окей». Мне было насрать, дома ли он, я уже давно не обращаю на него никакого внимания. Я уже давно не обращаю внимания ни на кого. Глубокий вдох, и моя рука сама отстраняется от мышки и тянется к ящику, из которого я тут же достаю легкий наркотик. Это мое спасение. Я врубаю на всю мощь музыку и откидываюсь в кресле, ожидая прихода. Мои руки в бинтах, вплоть от локтя до каждого кончика пальца. У меня экзема в ее самой ужасной и прогрессивной форме. Я сегодня сменил эти чертовы бинты и скрыл часть их под пальто. Я школьник. Помимо этого, нынче популярны «сэд бои» и мои аккаунты очень раскручены. Так что меня можно назвать и моделью. Это не то, чем бы я хотел гордиться или горжусь. Нет, мне насрать. Черт, вот и опять я посеял свой дневник. Нет, его определенно кто-то тырит. Дышать тяжело. Передо мной Минато Намикадзе, наш классный. — Саске-кун, тебе плохо? — интересуется мой препод и нагибается ко мне, пытаясь разглядеть что-то в моих глазах. Ох, я говорил уже, как чудно иметь черные глаза? Нет, ты никогда не увидишь мои зрачки. — Все отлично, Минато-сан. Я знаю, что я слишком много разговариваю сам с собой или нет. Или меня, может, кто-то слышит? Может, мой монолог отправляется в некое облако и его могут услышать? — Черт, Саске-куну так идут эти бинты. — облизывая губы, произносит Ино в каком-то углу, прижимая к себе Сакуру. На следующий день Ино пришла в школу с обмотанными ляжками и животом. О боже, как же мне было смешно, что я и не скрывал, усмехаясь каждый раз, когда проходил мимо нее. Я нашел свой дневник, кстати. Пришлось все восстановить, все дни, что я его не вел. Я пишу в нем абсолютно всё. Мне так проще. Будто есть кто-то, кто слышит меня и понимает. — Саске, покажи нам свою руку. — грубо и властно говорит отец. — Это не к столу, пап. — держа спокойную мину, я разрезаю этот гребаный будто резиновый стейк. — Саске! — уже повышает голос отец, тем самым говоря, что не дай бог я сейчас не повинуюсь ему. Я не сдерживаюсь и усмехаюсь, встаю из-за стола и подхожу к нему, разбинтовывая руку. Ооо, отец морщится и сжимает губы. Бинт весь промок, он весь в лимфе, а кожа разодрана в мясо. — Почему не показал раньше?! Ты пьешь таблетки? — укоризненно спрашивает отец, а я лишь лениво что-то выдаю в ответ, что-то вроде «да, конечно» и «ну так получилось». — Саске, Саске, вставай. — как-то нежно произносит Нии-сан, легко касаясь моей бинтованной руки. — Болит? — даже не смотря на открывшего глаза меня, спрашивает Итачи. — Отец записал тебя к врачу. — Я к ней не пойду. — перебивая, тут же бодро выдаю я. — Толку нет, я ее ненавижу. Я их терпеть не могу, Нии-сан, ты знаешь это. — Глупый, я помню. У этого врача ты еще не был. У него отличные отзывы. — Нет! Бред-бред, я ненавижу, Нии-сан, я… — Хватит! — Итачи почти никогда не повышал на меня голос, но-но… в этот раз, я вижу… Черт, я соврал вам, когда сказал, что мне насрать на всех. Нет, ладно. Ладно, я сдаюсь. Мне не все равно на Итачи. На то, что он обо мне думает. Он единственный человек, которого мне все еще приятно слушать. Но… но почему-то мне слишком больно находиться с ним рядом. Будто я знаю, что он меня предаст и отпустит. Выкинет, как ненужного. Как бы я хотел, чтобы мне действительно было насрать на него. — Прекрати вести себя как ребенок. Ты пойдешь к врачу, Саске. — заключает Итачи и выходит из комнаты. Уже за завтраком я заметил записку на столе, на которой написан адрес поликлиники, имя врача и дата, когда я должен к нему прийти. — Наруто Узумаки, тупое имя, — заключил я и выкинул бумажку, прекрасно запомнив дату и адрес. Больно. Больно… Наркотик кончился, и боль нечем перебить. Всё кружится, я еле поднялся по ступенькам, но до класса так и не дошел. Раз — и всё. Темнота. — Саске-кун, я рад, что ты пришел в себя, — лучезарно мне улыбнулся наш классный. Черт, он такой светлый, что в глазах рябит. — Да, Саске-кун, а то я уже думал, куда девать твое тело, — облизывая свои мерзкие тонкие сухие губы, прошипел Орочимару-сан, он наш медик. Кстати, забавный факт, до этого он работал патологоанатомом. Нам повезло, и сказать-то больше нечего. — Я…? — Сознание потерял. Саске-кун, может, все-таки расскажешь, что с тобой происходит? — как-то нежно и по-матерински, я бы сказал, проговорил Минато, кивком прося Орочимару покинуть помещение. — Я… — На долю секунды я хотел рассказать правду, честно. Хотелось открыться, да так, что сдавило сердце. Но нет, черт, да кому оно надо? — Я не спал ночью, переутомление, видимо, — бубню я, хватаясь за голову и массируя лоб. Минато был благосклонен, притворяясь матерью Терезой и отпуская меня с уроков. Я даже доехал на такси. А потом ломка. Руки начали дрожать, из глаз бесконтрольно потекли слезы, и, выворачиваясь, я упал на пол и стал срывать бинты, как одержимый. А что дальше? А дальше блаженство, я разрывал свою кожу, впивался ногтями в мясо и чесал, чесал и еще раз чесал, получая дикое удовольствие. Я снова отрубился. Отвратительно просыпаться под визг матери. Я лежал на белом ковре, что был запятнан моей кровью. Мама, плача, пыталась обработать мою руку. Она дрожала и улыбалась мне, говорила, что всё будет отлично. Всё наладится. Всё будет отлично. Всё. Я не знаю, отчего это пошло. Я просто ненавижу. Я ненавижу всё и всех. Сначала я раздражался. Потом меня трясло. Неконтролируемая агрессия. Я избивал ровесников в детстве. Я не мог остановиться. Они были уродами, я их ненавидел. Меня не останавливала ни их кровь, ни их слезы. Агрессия прогрессировала и заражала мою кровь. Теперь я вожусь с людьми только ради наркотика. Благодаря ему я не чувствую. Я ничего не чувствую. Употреблять я начал, хм... в пятнадцать. Употребляю уже три года. Вот что-что, а такие походы к врачам я ненавижу больше всего. Не дай бог этот Наруто отправит меня на анализы. Мне нужна хотя бы неделя, чтобы наркотик невозможно было обнаружить. Я уже сижу на непонятной мерзкой скамье в коридоре. В совершенно белом коридоре. Рядом мать держит мою забинтованную руку, а мы... мы так поздно вечером приехали сюда, именно в тот момент, как врач обычно покидал рабочее место. Но, видимо, он не смог отказать, ведь мать звонила в слезах ему и умоляла. Он нас примет. Вот уже открыл дверь и... о черт...