Ошибка — жизнь, и сердце — в пыль

Машина подскакивала на каждой кочке, и Ной инстинктивно втягивал голову в плечи, чтобы не удариться о крышу. В тесном автомобиле запахи чужих тел неприятно били по носу, но Ной стойко терпел: так или иначе, они должны были ехать. Наверное, следовало поспать, и кое-кто из сидящих рядом дремал на плечах соседей, но Ной не мог сомкнуть глаз. Во-первых, из-за тряски. Во-вторых, потому что его мысли хаотично вертелись вокруг Ванитаса, который ехал в другой машине, и отгоняли любой намёк на сон. Последние несколько дней Ной помнил урывками. Как только с завтраком было покончено, Данте тут же покинул квартиру. Риша, поспешно собрав свои вещи, напоследок ещё раз внимательно проверила руку Ванитаса и умчалась на вокзал. Они же, выждав около часа, отправились в самые трущобы столицы. Ной никогда не был ни в этой части города, ни в целом в таких местах, а потому старался не отступать от Ванитаса ни на шаг и то и дело озирался по сторонам: некоторые местные бродяги поглядывали на них с интересом, и Ной боялся замешкаться, если они вдруг решат напасть. Впрочем, Ванитас шёл вперёд очень уверенно, что успокаивало. В конце концов, они остановились напротив полуразрушенного дома, каких только на этой улице набралось бы, наверное, с десяток. Ной доверчиво следовал за Ванитасом и даже не заметил, как оказался в каком-то подвале. Во все стороны расходились слабоосвещённые длинные извилистые коридоры. Под ногами — сырая земля вперемешку с осколками побитой каменной плитки. Сверху — бесчисленные балки, поддерживающие потолок, чтобы тот не свалился на головы местным обитателям. Почти сразу их окружили люди в одежде военного кроя. Ванитас успел только показать Ною их комнату — крошечную каморку со старым пролёжанным тюфяком, на котором с трудом размещалось двое людей, — а затем его утянули на какое-то собрание. Впрочем, для Ноя тоже нашлась работа, которую он послушно выполнял, не задавая вопросов, лишь удивляясь тому, сколько людей собралось здесь. И к концу дня ощутил усталость, какой никогда не чувствовал с тех пор, как его тело преобразовали. Вернувшись в комнату только поздним вечером, Ной наткнулся на начатую в квартире Ришы пачку презервативов в сумке Ванитаса, пока искал плащ или куртку, чтобы использовать вместо подушек. Перед глазами промелькнули приятные воспоминания, и Ной чуть покраснел, подумав, что, возможно, Ванитас захочет повторить прошлую ночь, раз взял защиту в числе «самых необходимых вещей». Несмотря на усталость, Ной с волнением посматривал на дверь, растянувшись на тюфяке. Ванитас вернулся настолько измождённым, что, глядя на его уставшее лицо, Ной не посмел даже заикнуться о ласках. Впрочем, вечер всё равно прошёл не так плохо: Ванитас принёс одеяло и, раздевшись до белья, упал на тюфяк рядом с Ноем, бесцеремонно пробираясь в его объятия, после чего мгновенно уснул. Размеренное дыхание Ванитаса успокаивало Ноя, теплота кожи — нежила, и Ной с удовольствием прижимал Ванитаса к себе не только потому, что иначе тот скатился бы на пол, но и чтобы сполна насладиться его близостью. Медленно перебирая длинные чёрные волосы и любуясь на сосредоточенное даже во сне лицо, Ной вспоминал первые дни их знакомства. Ною казалось, что Ванитас изменился с тех пор. Или же подпустил его к себе и не пытался больше запугать. Или просто Ной сам не остался таким же, как прежде. Ной думал о своей жизни в поместье учителя и понимал, что тогда даже представить не мог, где в итоге окажется. Утром возобновилась чехарда. Ванитас ушёл рано, и Ной не видел его весь день. Только принесённый какой-то девочкой обед с приложенной запиской уверял, что Ванитас ещё на ногах и помнит о Ное. «Хорошо поешь. Нам потребуется много сил», — было написано на листочке бумаги, и Ной, как послушный мальчик, не оставил после себя ни крошки. После сытного обеда сил немного прибавилось, но в комнату Ной всё равно не пришёл — приполз. Ванитас, как и в прошлую ночь, вернулся позже Ноя, и в этот раз не только едва волочил ноги, но и нервно сжимал всё, что попадалось под руку. Ной недолго понаблюдал, как Ванитас плохо слушающимися от напряжения пальцами пытался расстегнуть рубашку, и в его мысли закралось смутное понимание, от чего Ванитас вдруг стал таким беспокойным. Обняв его со спины, Ной помог справиться с пуговицами. Прикоснувшись к поджарому животу, он положил подбородок на плечо Ванитаса и сказал, стараясь вложить в голос всю свою нежность и уверенность: — Даже если ты задумал что-то самоубийственное, я готов пойти с тобой. Губы Ванитаса сжались в тонкую линию, их уголки дрогнули, будто буквально на секунду он готов был разрыдаться. Однако Ванитас лишь шумно втянул носом воздух и, подняв руки, зарылся пальцами в волосы Ноя. — Спасибо. Ной не понял, за что его здесь благодарить, а Ванитас вдруг добавил: — Я правда ценю это. Моя учительница одна разворотила похожую лабораторию, а я не могу придумать ничего умнее, чем отвлечение внимания всей охраны, пока другие выводят людей и закладывают бомбы. Ной сильнее прижал Ванитаса к себе и мягко уверил: — Я пойду с тобой. — Я знаю. Ной почувствовал, как Ванитас постепенно расслабляется в его руках. Такая открытость Ванитаса заставляла всё внутри него трепетать, и, потерявшись в своих ощущениях, Ной не сразу понял, что Ванитас приоткрыл ему ещё одну частичку своего прошлого. В голове заскреблись мысли. Ной практически ощущал, как крутятся шестерёнки в его мозгу, складывая вместе всё, что он знал и видел, и в конце концов он выпалил: — Ты продолжаешь дело учительницы, занимаясь этим? Ванитас ответил не сразу. Слегка качнув головой из стороны в сторону, будто взвешивая каждое своё слово, он сказал: — Не совсем, — помедлив ещё немного, он добавил: — Ты хочешь знать об этом? Как будто у Ноя мог быть другой ответ, кроме «да». Ванитас извернулся в руках Ноя так, чтобы видеть его лицо, и когда они оба снова устроились удобно, он заговорил. — Это долгая история. Ответ на твой вопрос: и да, и нет. Скажем так, с одной стороны, у меня есть личные счёты ко всем этим учёным, — Ванитас резко замолчал, словно упомянул что-то, чего не хотел говорить. На несколько мгновений его лицо потемнело, а голубые глаза будто застлали тёмные грозовые тучи. Ной не мог сказать, чего в ауре Ванитаса стало больше: ненависти, презрения или скрытого страха. Как бы то ни было, Ной почувствовал, как потяжелела атмосфера в комнате, стало трудно дышать. Всё продлилось не больше пары секунд, но Ной успел ярко и чётко ощутить настроение Ванитаса и решил, что не будет расспрашивать об этом, если Ванитас сам не решит рассказать. Глядя в уже посветлевшие глаза, Ной подумал, что, возможно, у Ванитаса был свой Луи, и ему не хотелось тревожить старые раны. Ной наконец смог сделать глубокий вдох и подумал, что что-то подобное он почувствовал и в первый день их встречи. — С другой стороны, да, есть в этом кое-что, касающееся моей учительницы. Последнее желание… Я не знаю, как это объяснить. Наверное, я расскажу всё с самого начала, — продолжил Ванитас, как ни в чём не бывало. Ной уверенно кивнул в знак того, что готов внимательно слушать. Ванитас ещё немного помолчал, прежде чем начать. — Мои родители погибли, и я попал в дом учительницы ребёнком. Ванитас говорил об их смерти так спокойно и безразлично, что Ною стало не по себе. Впрочем, затем он подумал о том, что своих родителей и вовсе не помнит. — Поначалу я её ненавидел, — губы Ванитаса чуть дрогнули в печальной усмешке. — Просто за то, что она алхимик. Знаешь, она могла целыми днями что-то чертить в своих тетрадях! Забывала про сон и еду! Ванитас всплеснул руками, будто в его голове до сих пор не укладывался образ жизни учительницы. — Но теперь мне даже стыдно за те мысли. Я был никем для неё, а она продолжала заботиться обо мне, несмотря на мои слова и поступки. Словно я действительно важен. Он притих, будто ненадолго погрузился в воспоминания, его взгляд посветлел, и Ною захотелось узнать больше не только о нём, но и об этой женщине, значащей и сделавшей, похоже, очень много для Ванитаса. Не меньше, чем его собственный учитель для него. — Со временем я понял, что она не такая уж плохая, хоть и алхимик. Как ты понимаешь, в конце концов, я сам заинтересовался алхимией. Она стала меня учить. Ванитас снова прервался. Ной не торопил его. — В её мастерской всегда работало радио. Её не интересовали ни музыка, ни пустой трёп. Но она всегда откладывала любые дела и слушала, когда речь заходила о Рутвене. Кажется, она так и не услышала того, что так долго ждала. Ванитас тяжело вздохнул и сильнее прижался к Ною, будто искал защиты от воспоминаний, о которых собирался рассказать. Ной крепче обнял его. — Одним утром, готовя завтрак, она сказала, что почти нашла то, что искала, и попросила меня взять на себя всю домашнюю работу, пока она не закончит. Я жил у неё уже несколько лет, она стала мне как старшая сестра, как тётя — не знаю. В любом случае, я легко согласился. Ванитас прерывисто задышал, и Ной успокаивающе погладил его по спине. — Она практически переселилась в лабораторию. Иногда мне приходилось напоминать об ужине или силой укладывать её спать. Она работала, как околдованная. Ванитас сделал глубокий вдох, и Ною показалось, что он едва заметно всхлипнул. — Я услышал грохот, и, бросив всё, бросился в лабораторию, но не успел я переступить порог, как услышал громкое: «Стой!» Ванитас вздрогнул всем телом, будто вновь переживал тот день, и сейчас в своей голове снова резко остановился у входа, предупреждённый своей учительницей. — Вся мебель в лаборатории была сдвинула по углам. Даже перерыв почти все её записи я лишь примерно понял, что за алхимический круг она начертала тогда в центре комнаты. — Ванитас говорил отрывисто, будто выдавливая из себя каждое слово. — Он мягко светился голубым, и я подумал, что не происходит ничего страшного, пока не осознал, что прибежал на звук её падения, а реакция шла странно медленно. Ни разу в жизни я больше такого не видел. Ванитас закрыл глаза и нахмурился, будто перед ним всё ещё мелькали те события. Он рвано выдохнул. — Она слабела с каждой секундой, но успела попросить меня кое о чём. Я пошёл в армию, надеясь встретиться с главнокомандующей. Моя учительница просила помочь ей, — Ванитас похлопал по закреплённой на поясе книге. — Не знаю как, но эта штука должна вылечить её, оказавшись рядом. Ванитас снова сделал паузу и покачал головой, будто недовольный сам собой. — Однако вскоре я понял, что пока балом правит Рутвен, мне не добраться к ней до конца жизни. Потом выяснил, что именно Рутвен… — Ванитас прикусил губу. — В общем, мне есть, за что укоротить его жизнь. Я нашёл Данте, начал узнавать обо всём и в конце концов оказался здесь. Ванитас неопределённо махнул рукой, как бы указывая сразу на всё, что их окружало. — Нападение на лабораторию, а затем массовые беспорядки должны выкурить Рутвена из столицы. Мне это даст возможность проникнуть, наконец, к главнокомандующей. Я могу справиться с любым, кто бы её ни сторожил, кроме Рутвена. Он слишком силён. Ной не знал, что ответить. Доминик сразу сказала о Ванитасе, что у него наверняка тяжёлое прошлое, но Ною всё равно стало тоскливо от того, что рассказал Ванитас. И пусть их истории в чём-то были похожи — они оба потеряли родителей, вероятно, Ванитас так же лишился друга, и они оба имели любимых учителей, — Ной не мог отделаться от ощущения, что Ванитас всё это время страдал гораздо больше него. Ною потребовалось немного времени, чтобы понять, что именно тревожило его в прошлом Ванитаса, но, осознав это, он принялся неспешно, кончиками пальцев поглаживать Ванитаса по спине, рукам, животу — везде, куда мог дотянуться. Долгое время Ванитас был одинок. Его родители умерли, любимая учительница также покинула его. Ной же, хоть никогда не знал, ни отца, ни мать, получил много внимания от Безликого алхимика. Луи, пусть теперь от него остались лишь тёплые воспоминания, на долгое время стал его лучшим другом. И, конечно, Ной не мог представить свою жизнь без Доминик, которую уже давно воспринимал не просто как подругу, а скорее как сестру, что-то бесконечно нежное и тёплое в своей жизни. Продолжая поглаживать Ванитаса, Ной наткнулся рукой на его книгу. Теперь она казалась чем-то большим, чем просто средством быстрого использования алхимии. — Так твоя учительница отдала жизнь, чтобы создать эту книгу? — осторожно спросил Ной, надеясь, что в его голосе нет той же горечи, что окутала его сердце. — Не совсем. Ной непонимающе уставился на Ванитаса, и тот наклонил голову, перед тем тряхнув волосами так, чтобы среди них показалась серёжка в виде песочных часов. — Голубой песок. Она создала этот голубой песок внутри моей серёжки. Книга была готова до этого, и использование некоторых печатей оттуда требует его затрат. Механизм, способный излечить главнокомандующую, — тоже. Теперь Ной совсем другими глазами смотрел на украшение. Он приметил его уже давно, но не придал ему значения, лишь скользнув по нему взглядом и обратив внимание на весьма необычную форму. Сейчас же внутри Ноя всё трепетало от мысли, что ради создания этого украшения умер человек. — Что такое этот песок? — Ной всё ещё не мог уложить в голове то, как он создавался. Ванитас пожал плечами. — Я долго изучал её записи, и из того, что, возможно, верно понял, этот песок — суррогат, отдалённо напоминающий философский камень, но не имеющий всех его свойств. Ной замер. Учитель рассказывал ему, как во времена его далёкой молодости многие алхимики искали философский камень. Он никогда не говорил, чем закончились те поиски, но с тех пор любые работы в этом направлении запрещались, а достать записи было очень, очень сложно. Если только ты не очень уважаемый алхимик. Ной напрягся, пытаясь вспомнить каких-нибудь знаменитых женщин среди алхимиков времён молодости учителя, но быстро оставил эту идею: в те годы позывные давались любому, поступившему на службу, а не отличившимся как сейчас, и припомнить среди всех серебряных, крадущихся и стальных алхимиков кого-то конкретного было сложно. Особенно если учесть, что сам Ной тогда вряд ли был даже в планах своих родителей, кем бы они ни были. — Алхимик голубой луны. Так её называли, хотя ты вряд ли о ней слышал: она выполняла только сложные задания, которые правительство не хотело афишировать. Ты ведь об этом задумался, когда я сказал про философский камень? — Ванитас дождался кивка Ноя перед тем, как продолжить: — Насколько я понял, они отличаются тем, что голубой песок забирает только жизненные силы или часть души человека. Ванитас нахмурился, собирая мысли в одно целое. — После создания философского камня оставались лишь искорёженные тела. Моя учительница… Она как будто просто впала в кому. Иногда мне даже мерещилось, что она едва заметно дышит. Ванитас вздрогнул, тяжело вздохнул и покачал головой. — Пойдём уже спать, Ной. Завтра много дел. Ной достал часы и понял, что рассказ Ванитаса занял почти половину времени, что они могли проспать. Впрочем, он ни о чём не жалел, ведь он смог узнать о Ванитасе чуть больше. И это казалось достойной платой. Правда, теперь он не знал, как умудриться немного вздремнуть, чтобы во время запланированного ночного нападения на лабораторию у него были силы сражаться. Ной узнал у водителя, сколько времени им ещё ехать и решил обмотать голову курткой, чтобы, даже если он стукнется во сне, было не так больно. Поспать было просто необходимо, и Ной надеялся, что Ванитас также не будет пренебрегать отдыхом, учитывая, что как только они накрылись одеялом этой ночью, он мгновенно свалился в сон от усталости.