Голгофа

«Eritus sicut dei, scientes bonum et malum»: «…и вы будете, как боги, знающие добро и зло.»

(Быт.3:5; Ис.14:12-14)

      Старинные свитки, покрытые слоем вековой пыли, надрывно хрустели под пальцами Гермионы, никак не желая равномерно распределяться внутри узкой стеллажной ячейки. Впору бы уже давно взбунтоваться и запросить у мастерской при магистратском корпусе новые, вместительные шкафы, но сделать это самостоятельно девушка не могла — разве её кто-то послушает? К женщинам и их просьбам в Магистрате относились в лучшем случае снисходительно, крайне редко воспринимая их слова всерьёз.       Очередной скрученный пергаментный свиток, крепко перетянутый ещё не успевшей истлеть бечёвкой, зашуршал в руках Гермионы, когда исполинские двери библиотеки распахнулись, впуская в затхлое тёмное помещение редкого посетителя. Профессор Слизнорт, а это был именно он, выглядел непривычно растеряно, а его гладкий лысый череп сально блестел в маслянистых отблесках десятка свечей. Юрко, по-мышиному, мужчина засеменил вперёд, и Гермиона, лишь на мгновение выглянувшая из-за стеллажа, с легким удивлением отметила, что профессор направляется именно к ней.       — Профессор! — приветственно воскликнула девушка, поспешив спуститься с узкой библиотечной лестницы вниз, — что привело вас… сюда?       Следовало бы сказать «ко мне», поскольку архивные комнаты Магистрата, если уж начистоту, были полноправными владениями Гермионы далеко не первый год. Старые, зачастую никому не нужные списки и описи, десятилетиями хранились в этой части замка, и являлись предметом интереса для, разве что, мышей да пауков.       — Ох, мисс… Грейнджер, удача, что я так быстро нашёл вас в этом хитросплетении шкафов! — Слизнорт сладко улыбнулся, но от Гермионы не ускользнула заминка профессора перед её фамилией: скорее всего, о существовании своей подопечной, мужчина узнал лишь минутами ранее. — Возможно вы уже слышали, соседний город, Тинворт, постигла трагедия! И, — Слизнорт подался вперёд, понижая голос до шепота, — последствия абсолютно ужасны.       Гермиона сделала последний шаг вниз с лестницы, окончательно спускаясь на широкие плиты замка, и поправила сбившуюся юбку: плотная грубая ткань порой до крови царапала нежную кожу бёдер, но позволить себе купить отрез из льна или, тем более, шёлка, девушка, конечно, не могла. Даже если она займёт денег у Джинни. Кстати о последней: кажется, Джин что-то говорила вчера о Тинворте…       — Простите, профессор, я ничего не слышала, — вслух ответила Гермиона, покорно склоняя голову. Мужчинам, особенно таким как Слизнорт, которые ростом на добрые пять дюймов были ниже девушки, её покорность доставляла особое удовольствие.       — Да-да, конечно, мисс, такая ужасная весть вряд ли бы успела достигнуть ваших ушек, — мужчина растеряно похлопал пухлыми ручками по своему необъятному животу, чудом скрытому балахонистой мантией, и, пожевав губами, начал говорить, осторожно подбирая слова. — На Тинворт, а месяцем ранее на Оттери-Сент-Кэчпоул, было совершено нападение, мисс, и нападение отнюдь не людей. Эти изверги не пощадили никого: ни детей, ни стариков. Поговаривают, когда отряд Его Величества вошёл в город, они встретили только бродячих псов с окровавленными мордами: вся живность в округе поспешила поживиться на этом адовом пиру.       Гермиона подняла на профессора Слизнорта ошарашенный взгляд.       — Уж не думаете ли вы, что…       — Это сделали чёртовы ведьмы? В этом уверены все, мисс, а знаете почему? — мужчина подался вперед и доверительно прошептал: — над Тинвортом ещё сутки реяла Тёмная метка.       Невольно Гермиона приложила пальцы к губам. Тёмная метка, издали напоминающая всполохи северного сияния, на самом деле была кровавым знаком, коим ведьмы порой отмечали свои нечестивые победы. Сама Гермиона вживую этот знак никогда не видела, да и слава Богу, ибо последствия обнаруженной метки были особенно ужасны. «Города, утопленные в крови; улицы, ставшие в кладбищем; дома, превращенные в склепы», — так говорила Джинни о последствиях Тёмной метки. Но ведь Тинворт находится всего в нескольких милях от Хогсмита…       Профессор Слизнорт тут же подтвердил её мысли.       — Наш город — самый ближайший к Тинворту, поэтому именно сюда направятся люди Его Святейшества.       — Инквизиция подозревает, что кто-то из жителей Хогсмита может оказаться виновником трагедии в Тинворте?       Мужчина замялся. Сальная лысина его черепа заблестела сильнее, очевидно, от проступившей испарины.       — Этого мне никто не сказал, мисс, и строить такие дерзкие догадки я бы не стал… но кортеж из Рима уже выдвинулся, и сам кардинал Его Святейшества будет во главе.       — Кардинал? — удивилась Гермиона. — Я думала, в город приедут простые инквизиторы из Лондона…       — Нет, дитя, произошедшие события в Оттери-Сент-Кэчпоул, а теперь и Тинворте, всколыхнули высокое общество. Говорят, Папа взял события на личный контроль.       — Но если кортеж из Рима только отправился к нам, значит люди Его Святейшества прибудут сюда лишь к концу месяца, — растеряно заметила Гермиона. Зачем профессор Слизнорт ей вообще это всё рассказывает? Зачем он пришёл в её затхлую обитель с этими ужасными новостями?       Плотная короткая шея мужчины стала, словно бы, ещё меньше, когда профессор непроизвольно вжал голову в плечи и залепетал:       — Кортеж да, но кардинал Его Святейшества находился всё это время в Лондоне, на приёме у Его Величества, поэтому он прибудет уже… завтра. Вы слышали о кардинале, мисс?..       Гермиона отрицательно мотнула головой.       — Не довелось.       — Кардинал Реддл славится своим искусным подходом к поимке любой нечисти. Поговаривают, что он чует ведьм за версту, а посему отмечен дланью самого Господа. По приезде в нашу обитель, кардинал наверняка потребует аудиенцию со всеми женщинами Магистрата, поэтому я и разыскал вас, мисс Грейнджер, чтобы предупредить…       Невольно поджав губы, Гермиона осторожно поинтересовалась:       — Со всеми женщинами? Почему только с женщинами?       С выражением абсолютного снисхождения, Слизнорт елейно пролепетал:       — Потому, что пусть и не все женщины ведьмы, все ведьмы — женщины.

***

      Она сегодня задержалась чуть дольше обычного. Мысли о том, что кардинал Реддл может на завтра приостановить всю работу замка, вынудили Гермиону усерднее перебирать новые свитки и самостоятельно вносить их в реестр. Вообще, подобная забота обычно возлагалась на плечи кого-то из профессоров, поскольку женщинам в Магистрате не следовало «утомлять свой нежный ум науками и письмом», но архив посещался кем бы то ни было, кроме Гермионы или очередного посыльного студента, настолько редко, что не умей девушка заполнять сама регистр — свитки бы уже не меньше полугода простаивали у входной двери.       Вдалеке забрехали собаки, в соседнем дворе взвизгнула кошка, а позади послышался шорох гравия. Гермиона на мгновение замерла, испуганно оглянувшись, но в тёмном узком переулке помимо неё никого не было. Жители Хогсмита, напуганные событиями в Тинворте, старались с наступлением ночи из домов не высовываться. Гермиона ещё раз медленно оглядела проулок, утопающий в сизых сумерках: среди клубящегося мрака на дверях почти каждого дома виднелась сухая веточка чертополоха, а перед оконными ставнями тянулась насыпанная белёсая полоска. Соль. Следовало спросить у Джинни, правда ли ведьмы боятся сорных трав и соли, или это просто очередная городская байка.       Гермиона вскинула голову. Вместо идеально круглого ока луны сверху на мир равнодушно взирал молочный серп, и девушке отчего-то захотелось поёжиться: если в какую байку и следует верить, так это в то, что грядущее бледнолицее полнолуние — к беде.

***

      В «Толстушке Мэнни» было, как всегда, шумно. Ещё на подходе к кривобокому зданию Гермиона заслышала женский визг и отборную ругань, а в нос ударил ядрёный запах брожённого пива и мочи. Посильнее натянув капюшон на голову и закутавшись в плащ, чтобы скрыть лицо и фигуру от посторонних взоров, девушка заспешила к заднему входу в бордель. На пороге толпились изрядно подвыпившие мужчины и в их компании, конечно, красовалась Мариэтта. Завидев закутанную в плащ фигуру Гермионы, Мари расхохоталась:       — Смотрите! — крикнула она, привлекая внимание мужчин, и перевесилась через деревянные перила у входной двери. — Наша «мисс Учёная» соизволила вернуться домой! Весь ли Магистрат доволен тобой, Миона?       Гермиона ненавидела, когда её имя коверкают и сокращают, но ещё больше она ненавидела таких как Мариэтта — набитых дур, готовых раздвигать ноги перед любым мужчиной не из-за отчаяния, кое приводит иных девушек в бордель, а скорее от недостатка ума и переизбытка грязных желаний.       Натянув поплотнее капюшон, Гермиона резво взбежала по засаленным дощатым половицам лестницы, и лишь оказавшись перед лицом Мари — некрасивым, испорченным пережитой оспой — девушка пропела:       — Судя по тому, сколько платят тебе и сколько — мне, Магистрат доволен моей работой куда больше, чем бордель — твоей.       Опьяненная Мариэтта ожидаемо кинулась вперёд, потрясая в воздухе худенькими кулачками, но Гермиона, извернувшись, уже забежала внутрь борделя, юрко захлопывая за собою дверь. Доля секунды — и она попадает в иной мир, дышащий ей в лицо смесью дешёвых французских духов, сигаретного дыма, душного тепла и лживых женских стонов. В коридоре стоит кумар, и в его клубах, как нимфы, проплывают обнаженные женские тела: юные, дряхлые, полные, худые, потные или до лоснящегося блеска натёртые маслами. Но все они здесь за единственной целью: ублажать нелюбимых за деньги.       — Уже вернулась? — с верхней ступени лестницы шагнула Мадам, выступая из суровой тьмы на свет. Мэнни, а за глаза «Толстушка Мэнни», была женщиной крепкой, дерзкой, и одарённой богом немалыми формами; за все года знакомства Гермиона видела хозяйку публичного дома исключительно вот так: в тёмном платье с неплотно затянутым корсажем и ужасающе откровенным декольте. — Сегодня ты поздно.       Мэнни никогда не водила дружественных отношений с Гермионой, да и, если начистоту, ни с кем иным из девушек в своём доме, поэтому её вопрос сейчас был не более чем праздным любопытством или, что вероятнее — хозяйка беспокоилась об оплате за свою комнатушку на чердаке, что Гермиона и Джинни снимали уже не первый год. Конечно, снимать комнату в борделе для приличной девушки было бы равносильно позору и это однозначно ставило крест как на удачном браке, так и на любом ином благоприятном шансе на достойную жизнь, но выбора у подруг особенно не значилось. В мире, где властвовала инквизиция, бордели были одним из немногих мест, где беглянке можно было укрыться. Ну или одной конкретной беглянке.       — Завтра в город приедет представитель Слуг Божьих, поэтому я не смогу вдоволь поработать.       Услышав слова Гермионы, немолодое лицо Мадам тут же неприязненно скривилось. Женщина выудила из недр одного из рюшачатых карманов на своем платье маленькую расписную коробочку и открыв ту, с наслаждением вдохнула нюхательного табака. Раздался оглушительный чих.       — Ненавижу этих чёртовых ищеек, забери Господь их души, — просипела Мэнни, утираясь платком. Конечно же, веры в женщине не было и на сотую долю. Если хозяйка борделя во что и верила, так это в деньги, а поскольку Указом Папы и силами инквизиции бордели были далеко не в почёте, а самые лучшие работницы Мэнни то и дело подозревались в колдовстве и подвергались гонениям, можно было сделать вывод, что женщина была настолько далека от религии, насколько это возможно. Однако привычка играла свою роль. Мэнни перекрестилась. — Даст Бог, ни одна поганая нога сюда не ступит!.. А кто точно едет-то?       Гермиона, уже поднимавшаяся по узкой лестнице наверх, затормозила, и, оглянувшись, бросила через плечо:       — Кардинал Реддл.       Глаза Мэнни остекленели, а пухлые губы дрогнули. Хозяйка публичного дома перекрестилась ещё раз.

***

      — Я уж думала, что тебя завалило свитками, и мне пора собираться на спасательную миссию в магистратский архив, — Джинни выглянула из-за перегородки в дальнем углу комнаты, стоило только Гермионе отворить скрипучую дверь чердака. — Много работы?       В отличии от Мэнни, в голосе Джинни не было праздного любопытства. Она и правда переживала за подругу. Возможно, столь резвая забота связана с событиями в Тинворте, и Гермиона, скинув на ходу тонкий холщовый плащ, что впору бы уже давно сменить на что-то потеплее, плюхнулась на свою половину кровати. Старые пружины жалобно заскрипели. Гермиона вспомнила, как одна из них всю ночь впивалась ей между лопаток и поморщилась: кажется, их с Джинни бедность бесконечна и мучительна.       — Её станет ещё больше после завтрашнего дня… Джин, — Гермиона подняла глаза на подругу, и попросила со всей серьезностью, — затаись. В город направляется инквизиция.       Всё напускное веселье Джинни смело одним махом. Тонкие бледные руки девушки замерли, не до конца затянув завязки на ночной сорочке.       — Инквизиция? Ты уверена?       Гермиона устало кивнула головой.       — Завтра в город прибудет человек Его Святейшества, он хочет пообщаться со всеми женщинами из корпуса Магистрата, а затем и со всеми жителями города. Думаю, ты догадываешься, с чем это связано?       Подозревать Джинни в чём-то нехорошем не было никакого смысла, и всё же Гермиона невольно, жадно следила за дальнейшей реакцией подруги. Что она ожидала увидеть? Может, испуг? Или раскаяние? Джинни, отзеркалив позу подруги, опустилась на кровать рядом с Гермионой.       — Тинворт, — не испытывая ни малейшего желания юлить ответила Джинни, и рассеянно оглядела пространство вокруг себя. Гермиона знала, что подруга сейчас видит: узкую кровать с истрёпанным матрасом, видавшую виды французскую перегородку в углу комнаты, покатую чердачную крышу, округлое окно под самым потолком и два стула под ним, заваленные небольшим скарбом двух девушек. Ну и, конечно, две растерянные подруги, одна из которых была… — Гермиона, ты же знаешь, я много лет не имела связи ни с кем из своих.       Своих.       Так Джинни говорит о других ведьмах, таких же девушках как она сама, наделённых от рождения способностью колдовать. Ведьмы, колдуньи, Слуги Дьявола или Невесты Сатаны — как только не называли таких как Джинни служители Церкви, верные инквизиторы Папы, разыскивающие всех, в чьей крови течёт магия на протяжении многих столетий. Однако отличить ведьму от человека очень сложно. Если бы Гермиона не знала наверняка, кто её подруга, она никогда бы не заподозрила этого. При условии, конечно, что у Джинни не случится магического всплеска, пахнущего увядающими цветами, или она не покажет свои пламенные волосы…       — Не ходи завтра на рынок, — Гермиона почти просит Джинни об этом, хотя знает ответ наверняка.       — Не могу. У нас совсем нет денег.       — Продажа чебреца и маковки не сделает нас богачами, Джинни, всего одну неделю посиди дома, прошу…       Джинни не отвечает, но отводит взгляд. Упрямая девка! Гермиона зло выдыхает сквозь сжатые зубы и возвращает разговор к интересующей её теме:       — Так, что произошло в Тинворте?       На этот раз подруга куда сговорчивей.       — Я многого не знаю, больше сужу по разговорам на торговой площади, но похоже это были не ведьмы, а оборотни. Жителей Тинворта буквально разорвали на части, и хоть в небо вывесили Метку — поработали там явно звери, а не люди.       — Но разве оборотни нападают на города?       Джинни отрицательно машет головой и залезает под одеяло, натягивая тонкую ткань до самого подбородка. За окном оглушительно громко квакают жабы.       — Я слышала, что такое случалось лишь единожды за всё время гонений на ведьм. Но раз в небо высветили тёмный знак — значит оборотни поработали не одни.       Джинни рассказывала однажды, что Метку в небо впервые выбросила Верховная ведьма пару сотен лет назад. Тогда очередной Папа, придя к власти, объявил открытую войну всем магическим существам, пожелав их либо поработить, либо уничтожить, но он не ожидал столь яростного сопротивления. Те ведьмы, что как Джинни, жили и скитались по одиночке, были уязвимы для инквизиции, но те, кто входил в состав ковена, напрямую подчиняясь Верховной ведьме… о, они были непобедимы.       Шесть лет назад, сразу после смерти всей своей семьи, Джинни предприняла попытку найти ковен, но нашла только Гермиону.       — Ты помнишь нашу первую встречу? — вдруг спросила Джинни, выныривая из-под одеяла. Её нежное юное лицо раскраснелось, а ярко-рыжие волосы сбились, но девушка смотрела прямо, уверенно встречая взгляд подруги. — Я тогда чудом избежала казни за подозрение в колдовстве и скиталась по лесу Дин, когда ты вышла ко мне: грязная, оборванная… Испугавшись, что ты одна из преследователей, я попыталась тебя заколдовать, но в последний момент остановилась, а ты так спокойно отнеслась к этому, ни разу не осудила меня, наоборот, пообещала всегда защищать… Я до сих пор не могу поверить своему счастью, что ты стала моей подругой, — Джинни вытянула руку из-под одеяла и протянула раскрытую ладонь Гермионе. Та мягко приняла рукопожатие подруги.       — Мне до сих пор интересно, что тогда произошло со мной, — задумчиво сказала Гермиона, перебирая пальчики подруги, разглядывая обветренные фаланги и натёртые мозоли на подушечках пальцев. — Всё, что я помню: бурное течение реки, как я хватаюсь за коряги, помню дикий холод, и как я брела босая по ледяной земле. А потом, как ты бежала мне на встречу, размахивая руками и крича какой-то бред на… латинском, верно?       Джинни кивнула.       — Да, я хотела тебя проклясть. Но этот твой взгляд… потерянный, немного бешенный, как у раненного зверя… я не смогла причинить тебе боль.       — Как думаешь, что тогда случилось?       Последние годы Гермиона задаётся этим вопросом всё реже, но сказать, что он её совсем не тревожит, значит солгать. Иногда ей страшно. Гермиона не помнит своего прошлого, лишь последние шесть лет, но отчего-то она умеет читать, писать и грамотно излагать свои мысли, а ещё ей никогда не снятся сны. Какое прошлое от неё может скрывать собственная память?       — В тот год близ леса Дин массово сжигали ведьм. Свозили их отовсюду, начиная от Эдинбурга и заканчивая Уэльсом. Вдруг тебя по ошибке хотели сжечь как ведьму, но ты сбежала и прыгнула в реку? Ты тогда была в таком ужасе, что вполне могла от страха потерять память.       Доводы Джинни кажутся Гермионе вполне весомыми. Так и вправду могло быть. Единственное…       — Ты уверена, что у меня нет магических способностей?       Когда Гермиона это спрашивает — она невольно понижает голос, хотя и сама не понимает чего в её вопросе больше: страха или надежды.       Джинни уверенно качает головой.       — За шесть лет я бы заметила, поверь. Как бы ты ни злилась или боялась, у тебя никогда не было магических всплесков. Даже твои невероятные волосы ни разу не электризовались на моей памяти, а у твоего запаха, — Джинни отбросила одеяло и села на кровати лицом к Гермионе, а затем чуть подалась вперёд и принюхалась, — никогда не было привкуса увядших цветов, а это, как ты знаешь, один из знаковых признаков ведьмы. А почему ты спрашиваешь? Боишься, что инквизитор завтра что-то почувствует?       — Прибудет не просто человек, Джин. Профессор Слизнорт сказал, что у этого инквизитора нюх на ведьм. Вдруг он почувствует твой запах на мне или что-то заподозрит в моих словах?       На лице Джинни явственно проступают сомнения. — Вряд ли это правда, простому человеку непросто нас вычислить. Инквизиторы обычно долго пытают ведьму, пока у той не случится неконтролируемый всплеск магии, и её вина не становится очевидна, но вот так, лишь по одному взгляду, говорят это может сделать лишь…       — Кардинал Реддл.       Гермиона как-то за долю секунды до ответа Джинни понимает, что она сейчас скажет, и по расширившимся зрачкам подруги, смутно видимым в сумерках чердачного помещения, девушка всё понимает без слов.       Завтрашний день может стать началом конца.

***

      Когда Гермиона окончательно просыпается, Джинни на соседней кровати уже нет. Чёртова упрямица. Снизу слышится сонный шум пережившего бурную ночь борделя: разврат предпочитает засыпать по утрам. Гермиона потягивается, набирает в таз воды, сегодня кажущейся особенно холодной, полощет лицо и руки, натягивает нижнюю рубашку и плотное грубое платье поверх, заплетает тугую косу, а только после этого выглядывает в окно. Стекло, затянутое сеточкой инея, совсем мутное, но даже через него девушке хорошо видно припорошенные первым снегом покатые крыши Хогсмита. Тёплая накидка у подруг одна на двоих, и раз Джинни куда-то ушла сегодня первой, Гермионе остаётся лишь накинуть на голову и плечи шерстяной шарф, а поверх надеть свой тонкий, десятки раз перешитый и залатанный плащ.       Морозец и правда кусается. Гермиона засовывает заледеневшие ладони в рукава тёплой кофты и ёжится: скоро грядут католические праздники. Джинни их, конечно, не празднует, а Гермионе радоваться рождению Христа в борделе на копейки, что платит ей Магистрат, не кажется хорошей идеей.       На выходе из «Толстушки Мэнни» пусто, и девушка покидает заведение через парадный вход, чтобы уже через пару переулков попасть на главную площадь Хогсмита. Чуть в стороне, сразу за богатыми лавками торговцев, начинаются рыночные ряды. Там наверняка стоит и Джинни, пряча ярко-рыжие волосы под плотным чепцом или платком, но Гермиона сворачивает в противоположную сторону, туда, где даже издали виднеются тонкие изящные шпили Хогвартса. Старинный замок, принадлежащий Магистрату — главной управленческой единице Хогсмита — также совмещает в себе Мастерскую над монетой, лекарский и студенческий корпуса, городской архив и, конечно, церковный комплекс. В последней части замка Гермиона бывает редко, но звучный колокол католической часовни слышит также часто, как и ворчание голубей над их с Джинни комнатой в борделе.       У ворот Магистрата Гермиона замирает, чувствуя сладковато-приторный запах горелого мяса. В это не хочется верить, и ещё меньше на это хочется смотреть, но девушка поворачивает голову, тут же упираясь взглядом в каменный помост, возведённый перед главным входом в ту часть замка, где за резными воротами высится храм Святой Девы Марии. Помост не пустует. На нем установлен столб, видавший на своем веку немалое; и сейчас этот столб принял очередную жертву.       Обугленное искорёженное тело несчастной, приговорённой к смертной казни, навеки замерло. Вглядываясь в почти черный силуэт, Гермиона чувствует — слышит! — как стучит её собственное сердце и скрипят зубы. Кем была эта погибшая? И правда ли она ведьма или просто очередная жертва инквизиции?       После Тинворта или Оттери-Сент-Кэчпоул, у Гермионы нет оснований в полной мере сочувствовать ведьмам, но и любить инквизицию повода не прибавилось. Разве вот это — справедливая казнь? Было ли проведено расследование или девушку придали огню лишь потому, что она была молода, красива и рыжеволоса? А может на неё донесла ревнивая соседка, или погибшая отказала в любви не тому человеку?..       Рассматривая сжавшееся, уменьшившееся от огня тело, Гермиона чувствует лишь единую всепоглощающую ненависть.       Оглушительный звон колокола разносится по округе так громко и неожиданно, что девушка лишь успевает вздрогнуть и зашипеть сквозь зубы, беззвучно проклиная священнослужителя, зазывающего на утреннюю молитву. Конечно же в божью обитель Гермиона сегодня не пойдет, если только требование кардинала не будет иным. Стоит этой мысли окончательно сформироваться в голове девушки, как с диким пронзительным криком ей под ноги падает птица.       — Помилуй! — восклицает Гермиона, и отступает на шаг назад, во все глаза рассматривая трепыхающуюся птицу у своих ног. Это иссиня-чёрная ворона. Она бьёт крыльями по редким хлопьям снега, за ночь припорошившим землю, клацает длинным тёмным клювом и истошно каркает. «Зазывает смерть», — сказала бы Мэнни и свернула вороне шею, но Гермионе отчего-то жаль птицу. А ещё к жалости примешивается интерес. Девушка опускается на одно колено, склоняясь к умирающей птице ниже. Ворона барахтается уже не так резво. Её клюв замирает в открытом виде. Перья на крыльях отныне трепет только ветер. Гермиона протягивает руку вперёд, когда…       — Жизнь каждой божьей твари ценна, не так ли?..       Мужской голос раздаётся прямо над головой Гермионы, и она вновь испуганно вздрагивает, начиная тихонько ненавидеть это утро за такое разнообразие мерзких событий. Девушка вскидывает голову, и замирает, не спеша вставать.       Перед ней в длинном чёрном плаще стоит мужчина, хотя вернее было бы назвать его священнослужителем. Из-под добротной накидки, изнутри подбитой мехом, на груди, в промежутке, образованном длинной изысканной фибулой, виднеется серебряный крест, испеперщённый римскими узорами и усыпанный мелкими блестящими камнями. Гермионе стоит поднять взгляд выше и коснуться глазами лица пастора, но все её мысли занимает понимание, что сорви она с шеи этого мужчины серебряную побрякушку и убеги — они с Джинни смогут безбедно жить ещё пару лет, а то и больше. Но она этого, конечно, не сделает, просто не сможет, а значит ей светит лишь залатанный плащ и чердачная комнатушка у Мэнни, где каждую ночь приходится слушать как очередной пьяный кабан втрахивает Мариэтту в сбитый матрац. Мир несправедлив к женщинам, и это одна из причин, почему Гермиона не слишком-то верит в Бога.       Ворона очевидно мертва, и девушка встает с холодной земли, отряхивая одежду от мокрого снега, а лишь потом поднимает взгляд на священнослужителя. Этого мужчину она видит впервые. Разве в церковном комплексе Хогвартса есть настолько красивый пастор? Гермиона обязана была хоть раз слышать о нём.       Мужчина и правда дико красив и ухожен. У него гладко выбритое лицо, отчего кромка челюсти выглядит так, словно об неё можно порезаться, а из аккуратной приятной причёски выбивается один непослушный тёмный локон, изящно ниспадающий на бледную кожу лба. Гермиона задерживается на этом высоком лбу взглядом, замечая пересекающую его недовольную морщинку, и спускается ниже, к глазам, чтобы умереть, напоровшись на внимательный заинтересованный взгляд.       Слишком заинтересованный.       Гермиона прочищает горло и отвечает, вкладывая в свой ответ всё возможное уважение:       — Безусловно, сэр, это так, недаром Бог повелел Ною взять на спасительный Ковчег каждой твари по паре.       — Вы знакомы с Писанием, мисс?..       Вопрос завершает осторожная пауза, и Гермионе не ясно, что мужчина желает узнать больше: насколько она знает Слово Божье, или как её зовут. Внимательный взгляд пастора продолжает ощупывать девушку перед собой, и это настолько очевидный интерес, что становится неуютно.       Гермиона прищуривается.       — Вы можете звать меня Гермионой, святой отец.       В глазах мужчины что-то вспыхивает и тут же гаснет, и девушке на долю секунды кажется, что зрачки пастора, словно тёмные храмовые шпили, затопило красное марево Преисподней.       Несомненно, ей это только кажется.       — Я запомню Ваше имя, Гермиона.       В строгом отрешённом голосе пастора сквозят мурчащие нотки, и девушке слышится тонкая насмешка, но она не понимает её сути, поэтому подозрительно щурится. Незнакомый ей пастор почти на две головы выше Гермионы, отчего последней приходится закинуть голову назад. Солнце, выбравшееся из лап рассвета, взошло на центр небосвода, но мужчина стоит так, что его массивная фигура заслоняет солнечный круг от женского взора. Небесное светило ярким ореолом освещает спину Божьего Слуги, и Гермиона не может отделаться от мысли, что над головой пастора светится нимб.       Может ли это быть знаком, что ей пора уверовать, отказавшись якшаться с ведьмой и жить в доме греха и разврата?       Гермиона сглатывает и опускает слезящиеся глаза вниз, туда, где ветер треплет черные вороньи крылья несчастной птицы.       — Благодарю, святой отец.       Больше сказать ей нечего. Гермиона спешно заходит во двор Магистрата, мечтая как можно быстрее отыскать профессора Слизнорта, а с ним и кардинала Реддла, а после непродолжительного общения с правой рукой Его Святейшества заняться наконец своей работой.       Погруженная в свои сомнения и тревоги, девушка, конечно же, не замечает провожающего её пристального взгляда тёмных глаз, вспыхнувших багрянцем, как и не замечает десятки мёртвых пташек, чьи крохотные тельца усеивают всё пространство внутреннего двора Магистрата.