Голгофа

      Плотное тело профессора Слизнорта тщедушно подрагивает, но то от присутствия в зале инквизиторов или от сквозящего холода — Гермиона не знает. Двери Большого зала Магистрата распахнуты настежь, отчего ветер со снежной крошкой по-хозяйски залетает внутрь, припорашивая при входе мраморные плиты замка.       Работники Магистрата из числа уборщиков, в том числе и старик Филч, снуют туда-сюда, натаскивая в камины Хогвартса поленья, бесполезно растапливая печи сейчас докрасна, и одновременно укладывая на улице, рядом со столбом, где с вечера сожгли ведьму, новый костёр, но на этот раз для подохших птиц. Инквизитор Грюм, ужасающего вида уродливый мужчина, озлобленно скалится и шипит сквозь зубы, то и дело говоря о происках ведьм. В зале, помимо Гермионы, собралось ещё немало женщин, работающих на благо Хогвартса. Сейчас они все жмутся друг к другу и стараются не смотреть в глаза инквизиторов, прибывших сопровождать кардинала Его Святейшества из Лондона. Самого Реддла здесь нет, и Гермионе, одной из немногих стоящих обособленно и не трясущихся как лист на ветру, даже интересно, может ли встреченный ею с утра на входе молодой пастор быть тем самым кардиналом. Наверняка.       Птиц начинают жечь на уличном костре спустя четверть часа, и вонь и дым заползает в замок, несмотря на назревающую метель. Грюм порыкивает на дрожащих женщин и словно невзначай горланит:       — Сучьи выродки, чёртовы твари!.. Здесь поработала сильная ведьма, помяните моё слово, и я вместе с господином кардиналом обнаружу эту проклятую дрянь и отправлю в саму Преисподнюю!..       Почти сразу после сожжения погибшего воронья, инквизиторы начинают отбирать женщин и по одной отводить в западную часть замка, туда, где находится церковный комплекс Святой Девы Марии. Грюм ничего не говорит, но Гермиона подозревает, что кардинал Реддл желает пообщаться с женщинами именно там. И после массовой гибели птиц на территории замка, этот разговор обещает быть долгим.       До Гермионы очередь идёт невыносимо долго, ползя со скоростью Мэнни, взбирающейся на верхний этаж своего борделя. Лишь к полудню Грюм подходит к ней и крепко хватается за локоть, сжимая так сильно, что девушка невольно начинает вырываться, но хватка у инквизитора словно бы каменная. Он притягивает Гермиону ближе к себе и встряхивает, отчего зубы у последней оглушительно клацают.       — Пока господин кардинал тебя не проверил — не смей даже дёргаться, поняла меня?       Грюм тащит Гермиону к западному выходу, выкручивая руку, и девушке остаётся лишь поспевать за ним, сжимая зубы от боли и неприязни. От инквизитора разит застоявшимся потом, а на шее нет ни единого знака принадлежности к католической вере, и когда мужчина разжимает свою железную хватку, единственное, что хочет сделать девушка — плюнуть ему под ноги.       — Пришли, девка, заходи.       Гермиона самостоятельно хватается за гигантские резные ручки на входных дверях церкви и тянет на себя, отворяя левую створку. Пронизанный снегом ветер свистит, залетая в божью обитель вместе с девушкой и инквизитором.       В храме Девы Марии стойкий дух свечного воска, а помещённые в вазы на входе осенние астры, окунают вошедших в обволакивающий аромат увядших цветов. Грюм недовольно сипит:       — Что за идиот тут понаставил цветов? Мы так и ведьму не учуем.       Гермиона ничего не говорит, вместо этого рассматривая залитый жёлтым цветом янтарный иконостас: расписное изображение Девы Марии в окружении оголённых херувимов, нанесено неким талантливым художником на стену церкви в самом вверху, под потолочными балками. Внизу, у подножья фрески, расположен помост с действующим органом и местом для выступления пастора. Сейчас это место пустует.       Грюм тянется обезображенной двупалой рукой к ладье со святой водой у входа и крестится. Гермиона невольно думает, что травма инквизитора словно специально создана для молитвы.       — Конфессионал справа. Кардинал Реддл ждёт тебя там, — в своей манере рычит Грюм, и мгновенно разворачивается, уходя. Очевидно инквизитор даже не рассматривает вариант, что Гермиона предпримет попытку бежать.       И Грюм в этом прав. Если Гермионе и страшно — она всё равно безропотно идёт вперёд, тихонько шаркая по плитам храма. Кроме неё самой здесь никого нет, разве что кардинал, дожидающийся её в темном углу исповедальни. Гермиона проходит мимо стройных пустующих рядов церковных лавок с генуфлекториями, что немым изваянием, безмолвной армией стоят перед иконостасом и отсутствующим пастором, и на мгновение замирает перед статуей Девы Марии. Скульптура той же комплекции, что и девушка перед ней, разве что стоит на помосте, отчего кажется выше. У хрупкого изображения Божьей Матери настолько скорбная поза и страдальческое выражение лица, что Гермиона невольно тянется к холодному мрамору ладонью, желая обогреть, когда уже знакомый голос вновь прерывает её.       На этот раз Гермиона не вздрагивает.       — Мне всегда было интересно, почему святых в христианстве принято изображать столь печальными и изнурёнными? Отчего каждый второй из них являлся мучеником, как Апостол Варфоломей или Святой Лаврентий? — Гермиона медленно обернулась. Кардинал Реддл, а это, несомненно был именно он, стоял прямо, как прекрасное архитектурное изваяние, немногим уступая в красоте и бледности статуи Девы Марии. Во мраке храма, разгоняемом лишь тёплым свечным отблеском, служитель Его Святейшества казался ещё моложе и очаровательней. Невольно Гермиона вновь обратила свой взгляд на массивный крест, украшающий грудь мужчины, а затем мазнула взором по широкому размаху плеч, по приталенному сюртуку и выше, к белоснежной колоратке, упирающейся острым краем в выпирающий изгиб кадыка. Не понимая себя, девушка невольно сглотнула. — Возможно, изображай мы святых столь же праздными, как язычники своих, прихожан бы стало сравнительно больше.       Гермиона видела в архивных свитках изображение Шиву и Локи, и не могла не согласиться с Реддлом, да и идея Валгаллы выглядела предпочтительнее пространных описаний Рая, но вслух согласиться с кардиналом девушка не посмела. Была велика вероятность, что подобные неоднозначные, а кто-то решит что и богохульные речи, являлись всего лишь проверкой «дурной женской сущности», и приравнивались к поклонению Дьяволу, а, следовательно, обвинении в еретичестве и требовали немедленного сожжения.       Ведьмы, порождённые адским пламенем Сатаны, должны быть преданы огню ещё при жизни.       «Кто не пребудет во Мне, извергнется вон, как ветвь, и засохнет; а такие ветви собирают и бросают в огонь, и они сгорают».       — Иисус ради нас страдал на кресте; наша вера выстраданная, а значит правая, — спокойно ответила Гермиона, и выжидающе посмотрела на мужчину перед собой. — Инквизитор Грюм сказал, что вы будете ожидать меня в исповедальне.       Реддл медленно вдумчиво кивнул. Непослушная витая прядь, предварительно заправленная мужчиной в строгую причёску, изящной дланью любовницы скользнула вниз. Гермиона проводила это грехопадение взглядом.       — Да, Гермиона, прошу в конфессионал.       Её имя. На мгновение Гермионе захотелось прикрыть глаза и поджать пальцы ног, настолько томительно прекрасно кардинал произнёс её имя.       Her-main-e.       Женское имя скользнуло с губ священнослужителя, и девушке почудилось, что исповедь уже началась.       Кардинал Реддл не посторонился, и Гермиона, попытавшись проскользнуть мимо массивной мужской фигуры в сторону кабинок исповедальни, на секунду замерла, словно маленькое тщедушное животное под взглядом гигантской ядовитой змеи. Посмотреть в глаза правой руки самого Святейшества девушка не посмела, вновь застревая взглядом где-то в районе римского воротничка. Массивный выступ кадыка скользнул, цепляясь за накрахмаленный угол колоратки. Гермиона приоткрыла губы, впуская в лёгкие насыщенный запах церкви и мужчины перед собой, и тут же заспешила в сторону конфессионала, ощущая как сильно за то время, что кардинал находился в храме, его одежда пропиталась концентрированным запахом ладана и осенних астр.       Исповедальня в храме Девы Марии при старинном замке была пусть скрипучей, с рассохшейся от времени лавкой внутри, но изящной и резной снаружи. Дверцы, со стороны кабинки прихожанина, украшали десятки ангельских фигур со сложенными за спиной крыльями и воздетыми в молящемся жесте руками. Чувствуя взгляд кардинала, прожигающий её где-то меж лопаток, Гермиона непослушными пальцами коснулась лба, перекрещиваясь.       Ей почудилось, что кардинал позади неё тихонечко хмыкнул.       Осознание, что этот звук ей мог не почудиться, а быть правдой, заставил спину Гермионы покрыться липким холодным потом. Что-то не так? Она неправильно покрестилась? А может кардинал почувствовал её лживые помыслы, узнал об отсутствии веры и, что она водит дружбу с ведьмой, считая последнюю почти что сестрой? А может от неё, несмотря на утренний туалет, разит въедливым запахом борделя и творящегося там разврата?       При мысли о разврате в присутствии кардинала Его Святейшества, Гермиона почувствовала на кончике языка приторную сладость, словно она прямо сейчас слизнула сахарную присыпку с тех пухлых булочек, что выпекались в двух кварталах от «Толстушки Мэнни». Что с ней происходит? Если ад и существует — она однозначно туда попадёт.       Возможно, ещё при жизни.       Соседняя дверца исповедальни хлопнула, раздался долгий скрип и ставни меж кабинок конфессионала распахнулись, превращаясь из глухих в решётчатые. Теперь лицо кардинала виделось Гермионе через тонкое деревянное кружево, отгораживающее её от самого опасного для ведьм и их пособников человека во всей Англии.       В руках у кардинала Реддла девушка заметила Библию, на обложке которой на латыни значилось «SACRA VULGATA». Гермиона судорожно подавила желание сглотнуть: вот он, меч, неверующих разящий. Длинные тонкие пальцы кардинала ласково скользнули по тёмной обложке священной книги, распахивая Библию на нужной странице с серебристо-зелёной закладкой. Мужчина вкрадчиво зачитал вслух:       — «Non enim est aliquid absconditum, nisi ut manifestitur, nec factum est occultum, nisi ut in palam veniat», — а затем замолчал, поднимая глаза на Гермиону. Наблюдая сквозь вуаль перегородки за мерцающим тёмным взглядом мужчины, девушка вновь, уже не в первый раз почувствовала это странное чувство, словно кардинал Реддл умел касаться женского тела одними только глазами. Возможно ли, что это и есть та самая невероятная способность священнослужителя, благодаря которой он годами выискивал из толпы ведьм и придавал их огню? — Вы знаете, что я сейчас сказал, Гермиона?       Сражённая неожиданным вопросом, девушка на мгновение растерялась.       — Похоже на то, что всё тайное становится явным…       — Верно. «Нет ничего тайного, что не сделалось бы явным; и ничего не бывает потаённого, что не вышло бы наружу». Расслабтесь, Гермиона, хоть я и желаю поговорить с Вами с определённой целью, Вы ещё не подсудимая Священной инквизиции, и тем более не на Суде Божьем. Моя цель состоит лишь в том, чтобы узнать, что Вы за человек…       «… и человек ли», — повисло недосказанностью в воздухе. Гермиона промолчала, поджав губы. Ей не следовало нервничать, чтобы не привлечь ненужного внимания, но и скрывать недовольство она не была обязана. В конце концов, всё, что должен сегодня узнать кардинал Реддл — это, что Гермиона была на целый день лишена возможности работы в архиве, а следовательно магистр Дамблдор, по собственному разумению, может вычесть это отсутствие из её жалования на этот месяц.       И что точно кардинал не должен был узнать — так это то, что Гермиона уже шесть лет делит кров с Джинни, проживая последние два года в каморке на верхнем этаже публичного дома.       Ничего сложного.       Совершенно ничего.       — Знаете, мисс Гермиона, у зла много обличий, но самое коварное из них — добродетель. Святые говорят, что когда в следующий раз в наш мир придёт дева, говорящая о непорочном зачатии и благодетели, то это будет далеко не покровительница этой церкви. Это будет Вавилонская блудница. Святая инквизиция считает, что все ведьмы в той или иной мере дочери Лилит. Вы согласны с этим, Гермиона?       Голос кардинала — чарующая патока, стекающая с его языка вслед за молитвами прямо на грудь Гермионы, и растекающаяся там медовой гладью. Но смысл вопроса всё же доходит до разума девушки. Гермиона на мгновение представляет перед своим взором улыбающуюся Джинни. Разгневанную Джинни. Счастливую Джинни. Джинни, хохочущую на кровати с разметавшимся каскадом пламенных волос. Джинни, испуганно сжавшуюся во время их первой встречи в лесу Дин.       Может ли Джинни быть «дочерью Лилит»?       Вполне.       Станет ли от этого Джинни ужасней?       Ответ очевиден.       — Да, святой отец, — покорно отвечает Гермиона то, что от неё жаждут услышать. Цветочный дурман увядающих астр всё сильнее заполняет церковь Девы Марии, заползая даже в глухой полумрак резной исповедальни. Гермиона вдыхает ртом.       Кардинал Реддл опять издаёт тот самый хмыкающий звук, и теперь девушка уверена, что в прошлый раз ей не показалось. Он насмехается над ней?       Девушке кажется, что ей на кончик языка капают свечной воск.       — Скажите, Гермиона, кем вы служите при Магистрате?       Острожный допрос начинается. Гермиона понимает, что чем быстрее и точнее она даст ответ — тем быстрее это всё закончится.       — Я работаю в архиве при общем корпусе. Это тихая непыльная работа.       — Вы пишете? Читаете?       Говорят, стремление к наукам у женщины — от лукавого, но несмотря на заданный вопрос, Гермиона надеется, что кардинал — образованный человек и выше этого.       — Да, я обучена грамоте.       — Где вы обучались?       А вот и первый вопрос, что ставит Гермиону в тупик. Как ответить, чтобы не вызвать подозрений? Гермиона говорит правду.       — Я не знаю, святой отец. Несколько лет назад меня постигла трагедия, я упала в реку, и с тех пор плохо помню своё прошлое. Последние шесть лет — всё, что у меня есть.       — Вы совсем ничего не помните о своём прошлом до этих шести лет? — любопытствует мужчина.       — Совсем. Мне даже сны не снятся.       Кардинал Реддл закрывает Библию с лёгким хлопком и откладывает на столик перед собой: в его части исповедальни такой есть. В части Гермионы — нет.       — Если бы я чтил писание «Malleus Maleficārum», я бы непременно сообщил Вам, что раз в шесть лет происходит восход Кровавой луны, а следовательно самое благодатное время для ведьм и их дьявольских проделок, но я даже через перегородку вижу Ваше недоумение, которое, я то уж знаю, трудно подделать.       — Я ничего не знаю ни о какой Кровавой луне! — спешит заверить кардинала девушка. Зачем хоть она упомянула эти проклятые шесть лет?       — Так ведьмы называют особенное лунное затмение, что случается лишь, как вы догадываетесь, раз в шесть лет. Поговаривают, что именно в этот день Сатана особенно хорошо слышит мольбы своих слуг. Вы наслышаны о событиях в Тинворте — город за одну ночь превратили в кровавое месиво. Знаете, когда в последний раз случалось подобное?       Гермиона знает, что кардинал Реддл имеет ввиду Оттери-Сент-Кэчпоул или что-то подобное, но у неё в голове все мысли лишь о крестовых походах и их последствиях. О, верно говорит Джинни, нет палача страшнее, чем палач, думающий, что действует от лица божьего.       Но вслух девушка этого не говорит, прикусив язык. Кардинал Реддл, словно не заметив заминки Гермионы, продолжает.       — Шесть лет назад. Тогда вся магическая живность точно взбесилась: вурдалаки охотились на людей даже при свете дня, оборотни обращались вне полнолуния, а ведьмы нападали на селения, высвечивая в небе Тёмную метку. Все эти события не были спонтанным набором зверств, Гермиона, о нет, они были, — мужчина склоняется чуть ближе к решётчатой перегородке, и девушка, невольно, также подаётся вперёд, — местью.       — Местью? — недоумённо переспрашивает Гермиона. Джинни ей не говорила ни о чём подобном.       — В преддверии всех тех кровавых событий, Его Святейшество отдал безжалостный приказ — все ведьмы, отлавливаемые инквизиторами, должны были быть свезены в одно место, а после преданы огню. Его Святейшество планировал устроить показательную казнь, но случилось непредвиденное — на сожжение явилась Верховная ведьма. До этого она редко показывалась людям на глаза, но в тот раз выбралась из своего логова. Глава ковена ценой своей жизни спасла всех приговорённых ведьм, освободив их от пут и огня, и каждая освобождённая посчитала своим долгом отомстить за Верховную. Вся магическая нечисть поклялась однажды возродить свою Тёмную повелительницу, а после провести Великую Жатву. Что под этим подразумевается, думаю, объяснять не стоит, — лицо кардинала было так близко от лица Гермионы, что девушка могла разглядеть в дымном полумраке исповедальни даже дрожание ресниц мужчины и оценить сухость его губ, почти шептавших ей все эти страшные вещи. — Судя по последним событиям, когда оборотни разорвали Тинворт не в полнолуние, возрождение Верховной ведьмы придётся как раз на ближайшую Кровавую луну.       С трудом оторвав взгляд от лица кардинала, Гермиона задумалась, знает ли обо всём этом Джинни? Понимает ли она, что человечеству грозит вполне библейский конец света? Ведь та показательная казнь от Папы, о которой сейчас говорил священнослужитель, безусловно являлась сожжением ведьм близ леса Дин. Наверняка Джинни была одной из освобождённых Верховной ведьмой, но кем тогда была сама Гермиона? Могла ли она случайно попасть под воздействие колдовства? Могла ли она быть жертвой или… палачом?..       — Если вам дорога Ваша репутация, прошу впредь никому не говорить о своей потере памяти шесть лет назад.       — Конечно, святой отец, благодарю за Ваш совет. Я лишь хотела быть честна с Вами.       — Я это ценю… дочь моя, — заминка перед последним обращением заставила Гермиону тихонечко вздрогнуть и… замереть. Эти слова, произнесённые волшебным баритоном кардинала, были ещё чудесней её имени. Или греховней? — Скажи, есть ли тебе, что рассказать мне о своих грехах? Исповедуйся, Гермиона.       Запах умирающих цветов становится удушающим. Он расползается по крохотной каморке конфессионала, заползает Гермионе под кожу, нежится меж разгорячённых бёдер и оседает в лёгких. Одновременно хочется до хрипоты выкашлять этот аромат из себя и пропитаться им.       Пропитаться им вместе с кардиналом Его Святейшества.       Гермиона силится осознать, откуда взялось это раскалённое, томное чувство похоти в ней.       Она всегда была склонна к гордыни. Тщеславие было той мерзкой шкурой, что Гермиона порой надевала на себя, осознавая, что является лучшей во всём студенческом корпусе, превосходя в знаниях французского и итальянского даже того белобрысого мальчишку, чей отец, городской судья, смог проплатить обучение сына на годы вперед.       Отсюда, порой, вытекала зависть. Гермиона злилась, что она, будучи женщиной, всегда была недостаточно хороша для этого мира, подчинённого мужчинам, даже если эти мужчины такие безобразные, как Грюм, и такие трусливые, как Слизнорт.       И тут уже в душе Гермионы рождался гнев, хоть она сама и считала его праведным.       На смену ярости всегда приходила апатия и уныние, осознание собственного бессилия перед устоями общества, а столкнувшись с нищетой, Гермиона чувствовала жадность: до денег, до хорошей жизни, до тёплой одежды, до недоступных ей знаний и, даже, до вкусной еды. Последнее порождало чревоугодие.       Но в этом списке грехов, властвующих над Гермионой, никогда не значилась похоть.       До сегодняшнего дня.       Теперь у Гермионы имеется полная коллекция пороков, способных сопроводить её на самые нижние круги ада, где Дьявол лично примет женскую душу в свои объятья, но если у дьявола будет лицо и руки кардинала Реддла, данная перспектива не звучит особенно пугающе.       Внутри всё дрожит, и Гермионе хочется застонать и уронить раскрасневшееся лицо в собственные ладони. Мир немного плывёт перед её глазами. Кажется, у неё жар.       На секунду девушка представляет, что кардинал Реддл открывает дверь исповедальни с её стороны и входит внутрь. Здесь так мало места, что и одному приходится ютиться, а что уж говорить о таком рослом мужчине, как кардинал? Наверняка, закрыв за собой дверь, он бы не смог даже повернуться. Тогда Гермиона могла бы встать на ноги и прижаться к твёрдой груди священнослужителя, правой руки Его Святейшества, Десницы правосудия Святой инквизиции. В распалённом разуме мелькает, не слишком ли это, но затем Гермиона представляет, как прикасается раскалённым лбом к холодному — ледяному — серебру креста, испрошая благословение, и всё её тело пронизывает некая тёмная, невероятная в своей мощи сила.       Гермиона почти не может это контролировать.       Девушка исступленно ищет в себе силы, думая о Джинни и иных последствиях своего неблагоразумия, и находит. Вместо желанного стона с девичьих губ срывается однозначный ответ:       — Нет, святой отец, я безвинна.       — Хорошо, дочь моя. Ступай.       Увядающие астры готовы разорвать лёгкие. Гермиона поднимается на ноги, кажущиеся ватными, и словно в бреду выскальзывает из исповедальни, забывая прикрыть за собою резную дверь. В основной части церкви по-прежнему пусто, и лишь немногим прохладнее, чем в конфессионале. Гермионе кажется, что Реддл стоит прямо за её спиной, оттягивая и до хруста поправляя свой римский воротник.       Девушка не оборачивается.       Она нетвёрдой походкой бредёт прочь, к выходу, чувствуя себя той самой Вавилонской блудницей, которую кардинал Реддл упоминал сегодня. Гермиона чувствует, что со своими растрёпанными, неукротимыми волосами она бы вполне органично смотрелась на багряном звере, въезжающая в Содому или Гоморру.       Бросая короткий взгляд на янтарную фреску, девушка замирает.       Леденящий ужас затапливает её сознание.       Гермионе кажется, что её сердце — та самая трепыхающаяся ворона, готовая в любой момент издать свой последний птичий крик и навсегда замереть в грудной клетке.       По белоснежному хладному лику мраморной Девы Марии тягуче-медленно распространяются темные потёки: даже в сумеречной темноте церкви девушка понимает, что святыня плачет кровавыми слезами. Позади статуи также кровоточат фрески; крохотные смешные херувимы утопают в зловещем багрянце.       Гермиона лишь однажды слышала, что такое возможно. Говорят, если Дьявол войдёт в Дом Божий — стены заплачут кровью. Значит ли это, что…       Девушка спешно оборачивается.       Кардинал Реддл стоит там, где и должен: у входа в резную исповедальню, лениво облокотившись плечом о дверной проём, засунув бледные ладони в карманы брюк. Длинные ноги скрещены. Распятье издевательски покачивается на груди. На пухлых губах играет усмешка, которой однозначно не должно быть у праведного Слуги божьего.       До Гермионы вновь доносится запах увядающих астр.       На короткое мгновение девушке кажется, что тёмные глаза святого отца вспыхивают тем же багряным оттенком, коим в храме плачет Дева Мария.