Голгофа

      У аббатисы Минервы строгое сухое лицо, в котором сложно разглядеть хоть намёк на истинные эмоции. Что сейчас чувствует эта статная женщина, настоятельница женского монастыря, расположенного в низовьях Тэй, Гермиона совершенно не представляет. Вместо этого она переминается с ноги на ногу и старается смотреть на аббатису без малейшего страха. У неё это почти получается.       — Она сама не ведьма, всяко проверяли, — рычит Грюм, бросая недвусмысленные взгляды на Гермиону, — но с колдовской нечистью якшалась, да ещё и жила в блуду. Я бы такое не миловал, но… меня попросили свыше дать ей шанс покаяться в своих грехах и искупить их служением Богу.       Аббатиса неприязненно морщится.       — Служение Богу не есть наказание, Аластор. Это наш выбор и благословение. Мы приходим в храм или монастырь из личного желания, а не в качестве искупления.       — Одно другому не мешает, сестра Минерва.       — Настоятельница Минерва.       — Своим правилам учи вот эту, — Грюм не церемонясь толкает Гермиону вперёд, да так сильно, что уставшее от долгой дороги и тревог тело подводит свою хозяйку, и девушка валится ничком, со всей силы опускаясь левым боком на мраморные плиты храма. Раздаётся глухой хруст, словно кто-то переломил пару сухих ветвей. Гермиона жалобно стонет от боли и прижимается раскалённым лбом к холодным плитам. Настоятельница монастыря мигом опускается на пол рядом с девушкой, участливо помогая ей встать. Это бескорыстное желание помочь взывает в душе Гермионы облегчение и… закипающую злость. Не задумываясь, она поднимается, насколько ей позволяет поддержка аббатисы, и, оборачиваясь лицом к инквизитору, рычит в его же манере:       — Благими намерениями вымощена дорога в ад.       И неожиданно гневно, но очень ясно Гермиона понимает, что именно этого человека она хочет убить. Сейчас или годами позже, своими руками или чужими — неважно. Она желает, чтобы Грюм страдал. Также страдал, как сотни приговорённых им к смерти девушек, примотанных верёвками к столбу и сожжённых заживо. Да, после неизвестного проклятья сгинувшей на костре лже-Джинни, Гермиона не пострадала от нашествия мух, но и со слов кардинала Реддла, вступившегося тогда за девушку, ведьмой она не была, как бы Грюм того не хотел.       Однако сейчас, очевидно, что-то промелькнуло в глазах разъярённой Гермионы, что-то такое, что вынудило — девушка ликовала! — матёрого инквизитора отступить на шаг назад. Ничего не сказав в ответ на дерзость, Грюм развернулся и заковылял прочь, покидая порог женского монастыря. Гермиона и аббатиса остались одни.       Котта настоятельницы шуршит, когда женщина встаёт и помогает подняться распластавшейся на плитах монастыря девушке. Женщина протягивает руку к лицу Гермионы и в материнском жесте ласково касается её щеки.       — Дитя… Бог милостив, — а затем уже серьезно добавляет, — я передам сестрам Спраут и Помфри, чтобы они оказали тебе помощь и выдали всю необходимую одежду.

***

      Гермиона стоит перед узким, больше похожим на бойницу, окном в своей крохотной келье. Филлет и барбетт нещадно давят на щёки и подбородок, и девушка тянется к завязкам, чтобы снять головной убор, но сделать это одной рукой проблематично: Грюм всё-таки сломал ей руку перед уходом, и теперь Гермиона вынуждена носить тугую повязку, в надежде, что кости срастутся верно.       Она живёт в монастыре под покровительством аббатисы Минервы почти месяц, исправно выполняя свои обязанности, посещая утреннюю и вечернюю, трудясь на кухне и в саду при храме. Гермиона старается не думать о своём пожелании смерти для Грюма, о неизвестно куда пропавшей Джинни, о сгоревшей Мариэтте и о, конечно, исчезнувшем после казни кардинале Реддле, приказавшем для неё изменить казнь на ссылку в женский монастырь.       Гермиона одним движением снимает с себя котту, оставаясь лишь в нижней рубашке и шерстяных чулках, и задувает свечи на песочной подставке в углу, оставляя только один огарок тлеть в подсвечнике у кровати. Убранство кельи до тошноты аскетичное, но после «Толстушки Мэнни» Гермиона рада и этому: засыпать под молитвы из соседней комнаты куда приятнее, чем под развратные стоны Мари и её хлюпанье, когда очередной клиент, заплативший на медяк больше, до хрипоты имеет девку в рот.       При воспоминаниях о борделе, Гермиона невольно переводит взгляд на белоснежную стену. На выбеленной поверхности темнеет деревянный крест; распятие — единственный признак веры в этой комнате. Гермиона сегодня не крестится, да и молиться не смеет. Вместо этого она ложится на тихонечко поскрипывающую кровать, по прежнему не сводя взгляда с креста. Эти деревянные перекрещенные палки напоминают ей другой символ бога, только тот был серебряным, тяжелым, и покоился на груди кардинала имени Его Святейшества.       Гермиона на мгновение прикрывает глаза, представляя Реддла в этой комнате. В её фантазии кардинал не носит сюртук, а массивный серебряный крест покоится на широкой оголённой груди мужчины. Девушка представляет, какой алебастровая кожа священнослужителя может быть на ощупь: гладкой, холодной.       «Как у змеи», — отчего-то приходит сравнение.       Реддл властный, он тёмный и порочный, наряженный в добродетельные одежды духовенства с лицом, рождённым в прекрасных сада Эдема. И этот яркий контраст, коварной внутренней тьмы и мягкого внешнего света, окончательно путает мысли Гермионы. Она тянет подол нижнего платья наверх, продолжая из-под опущенных ресниц следить за распятием.       В фантазиях Гермионы, Реддл обмакивает перста в чаше со святой водой и крестится. Влажные пальцы оставляют мокрые следы на бледной коже, и в конце, когда мужчина прижимает руку ко рту, набухшие капли задерживаются на пухлых губах. Гермиона цепенеет, грудную клетку заполняет уже знакомое ей томление. Она ощущает такое лишь рядом с одним мужчиной. Святая вода капает с раскрасневшихся губ Реддла, и мужчина, наконец, делает уверенный шаг вперёд. И ещё один. Словно дикий зверь, Реддл подкрадывается к кровати Гермионы в монашеской келье монастыря, взбирается на неё, и накрывает женское тело своим.       Гермиона во всех красках представляет тяжесть мужчины на себе, его твёрдость, его силу и терпкий запах сухих соцветий и ладана, и холодные женские пальцы, дрожа, скользят между ног, трогают горячее, уже влажное лоно, и чувствительный клитор. Девушка выгибается на свежевыстиранных сёстрами простынях, сминает ткань своей рубашки покалеченной рукой, и блаженно приоткрывает рот. В её фантазии этот рот уже терзают влажные от святой воды губы кардинала Его Святейшества.       Женские пальцы начинают скользить между складок отчаяннее, Гермиона даже доходит до того, что на пару фаланг проникает внутрь своего лона, представляя как чудесно это мог бы сделать своими длинными пальцами Реддл. С тем же усердием, с каким мужчина листал Библию, он мог бы трогать её естество, размазывая выступающую из-за него же смазку. Не сдержавшись, Гермиона тихонечко стонет, скорее мурлычет, наслаждаясь просящими отзвуками своего голоса, и скользит перетянутой повязкой рукой по своей талии к груди. Полушарие мягкое, оно приятно ощущается в прохладной ладони, и девушка сжимает его, осознавая как сильно и властно это мог бы сделать Реддл.       Ей хочется попробовать с ним всё. Все виды плотского наслаждения; хочется и в самом деле ощутить его ласкающий язык между ног, а после, самой опуститься на колени, но вместо покаяния и искупления умолять позволить ласкать своим ртом член Его Преосвященства.       Фантазии в голове Гермионы накаляются, звучат всё более дико; она мечется на подушке средь сбитых простыней, нещадно трогая себя пальцами, и не замечая, как в узкую бойницу заглядывает располневшая луна.       У почти идеального окружия лёгкий красноватый оттенок.       Когда Гермиона в оргазме распахивает глаза и приоткрывает в немом крике рот, осознание происходящего наваливается на неё со всей тяжестью свершенного.       Она откровенно мечтала о самом грязном сексе со священнослужителем, высшим духовным лицом католической Церкви.       Гермиона сама чувствует себя грязной, но ничего не может с этим поделать.       Когда девушка поднимает взгляд ввысь, к свежевыбеленной стене, её глаза расширяются. Святое распятие перевёрнуто, как если бы сам Сатана, насмехаясь, совершил это только что своим копытом.

***

      Всю следующую неделю после случившегося Гермиона чувствует себя поникшей, и добрые сочувствующие слова аббатисы, а также молчаливая поддержка сестёр, не приносят душевного покоя. Она никогда не чувствовала себя верующей, скептически относясь к богослужению, возможно, сама по себе, а может из-за Джинни и бесчинств Церкви, но добродетельные прислужницы монастыря заставляют Гермиону взглянуть иначе… в первую очередь на себя. Кто таков Реддл, девушке достоверно не известно, но понимание того, насколько личина богопослушного кардинала Его Святейшества ложная — очевидно. Странное нечеловеческое влечение в церкви, порочные сны, пропитавшийся магией воздух, наводят Гермиону лишь на одну мысль: обличие Реддла принимает на себя могущественный маг, а единственный таковой, известный Джинни, это глава ведьминого ковена, предположительно, причастный к смерти предыдущей Верховной правительницы. Возможно ли, что оплот всего колдовского зла прячется прямо под носом самого Папы Римского или подобная дерзость — лишь плод больного воображения Гермионы?       Кардинал Реддл появляется в монастыре неожиданно. Гермиона, спешащая вместе с сестрой Паркинсон на утреннюю, сталкивается с Его Преосвященством и аббатисой в одной из анфилад монастыря. При виде девушки в монашеском одеянии в глазах Реддла что-то вспыхивает. Оставив настоятельницу, мужчина спешит к Гермионе, когда резко замирает, останавливая вмиг ставший багряным взор на плотной повязке, перетягивающей левую руку послушницы.       — Кто? — нарочито спокойным голосом спрашивает Реддл.       Гермиона, уверившаяся в самых худших мыслях о человеке перед ней, тем не менее отвечает:       — Инквизитор Грюм.       Если Реддл и замечает мрачный тон девушки и жестокий взгляд исподлобья, он ничего на это не говорит, вместо этого подходя совсем близко, так, чтобы сестра Паркинсон ничего не расслышала, и выдыхает:       — В эту пятницу наступит Кровавая луна.       — Хотите в этот день быть услышанным Сатаной? — почти насмехается Гермиона, но мужчина возвращает насмешку ей обратно.       — Aut Caesar, aut nihil, — растягивая гласные и уголки губ, почти напевает кардинал, и резко развернувшись, покидает монастырь.       Аббатиса Минерва провожает гостя напряжённым взглядом.

***

      Утром субботы в монастыре надобно проводить таинство Евхаристии, поэтому послушницы и монахини ещё в пятницу, до утренней, по очереди подходят на исповедь. Отпущением грехов занимается сама настоятельница. Разглядывая юных девушек и престарелых старух перед собой, Гермиона размышляет, насколько стоящие перед ней женщины безвинны, по сравнению с ней, нагрешившей за последние шесть лет ещё на пару жизней вперёд. Потакание ведьме, мелкие кражи, познание блуда, обман, порочные мысли, сокрытие правды о кардинале — вот неполный перечень грехопадения послушницы.       — Гермиона, теперь ты, — сухой голос аббатисы безжизненный и чистый, как нетронутый пергаментный лист. Девушка делает шаг вперёд.       Эта исповедь не похожа на ту, что свершал кардинал Реддл. Гермиона и настоятельница не заходят в конфессионал, оставаясь стоять у алтаря у всех на виду. Минерва накидывает на голову девушки узорчатую ткань, крестит и читает молитвы, а лишь после этого спрашивает:       — Есть ли тебе чем поделиться, дочь моя?       У Гермионы в запасе припрятано много слов, сейчас голодными напуганными пташками рвущихся из горла, но она качает головой: аббатисе всё это не нужно знать. Это лишь её крест.       — Нет, настоятельница.       — И о кардинале Реддле?       Вопрос, заданный этой мудрой немолодой женщиной не ставит Гермиону в тупик, хотя она немного и тушуется от проницательности аббатисы.       — Нет, настоятельница, — вновь повторяет девушка.       — Тогда ступай.       Минерва снимает ткань с головы Гермионы и отпускает её прочь. Уже на выходе, девушка оборачивается. Аббатиса продолжает освещать её путь крестным знамением.

***

      Той же ночью монастырь сотрясает ужасающий грохот. За узкими окнами-бойницами слышится нечеловеческий хохот и вой. Гермиона вскакивает с кровати и в одной ночной рубашке, с неубранными волосами, спешит в коридор. Ей на встречу уже бегут другие, такие же растрёпанные как и она сама послушницы, покидающие свои кельи.       — Что происходит? — испуганно воет сестра Паркинсон.       Подсвечник в её руках так дрожит, что свечной воск выплёскивается из образовавшегося лона, и горячими каплями марает ночную рубашку девушки. Паркинсон ахает. Гермиона с силой вырывает подсвечник из рук монахини.       — Соберись! Идите к нижним залам, и спрячетесь в подземных проходах, — командует Гермиона, изо всех сил надеясь, что девушки её послушаются. К счастью, так и происходит. Свечу Паркинсон Гермиона оставляет себе.       В ночи женский монастырь выглядит устрашающе. Множество неосвещаемых ниш, длинные анфилады, которые венчает тьма, тонущие во мраке своды и узкие извилистые коридоры, паучьей сетью тянущиеся от более широких проходов. Свеча в руках Гермионы не способна рассеять и сотой доли мглы, и девушка пробирается по молчаливому строению в сизой глухой темноте. Снаружи не перестаёт происходить нечто ужасное, но лишь добравшись до открытого решётчатого окна на втором ярусе монастыря, можно понять, что творится за стенами Божьего дома.       Первое, что видит Гермиона — идеальный круг Кровавой луны. Ночное светило похоже на чашу, полную багряного вина; зловещий лик небес освещает начавшуюся Дикую охоту.       Под стенами монастыря среди разгорячённых костров беснуются сотни тварей. О некоторых из них Гермиона слышала ранее от Джинни, о некоторых знает лишь по россказням, которыми крестьянские женщины пугают своих непослушных детишек, не желающих спать по ночам. Оборотни, перевоплотившиеся и нет, разгуливают по пастбищам, полным мёртвого скота, и воют, дожирая окровавленными мордами умерщвлённых ими животных. Тролли одним махом выкорчёвывают здоровенные деревья и в исступлении потрясают ими в воздухе. Кентавры выпускают в воздух десятки стрел, пока ведьмы, истерично хохоча, снуют туда-сюда на мётлах, то и дело выбрасывая в воздух зелёные снопы искр. И всё это безумие венчает Тёмная метка: уродливый знак в небе, представляющий собой блеклый череп, из беззубой пасти которого выползает гибкое тело гигантской змеи.       Гермионе страшно, но в первую очередь не за себя, а за монахинь, что здесь проживают: многие из них прекрасные, добрые сердцем женщины. И с ними не должно случиться ничего дурного. Гермиона вновь бежит по коридорам, но на этот раз в сторону покоев аббатисы. Келья настоятельницы находится на нижнем уровне, и спустившись на первый этаж, девушка тут же мчится в нужном направлении, когда с оглушительным треском главные ворота монастырского комплекса отворяются, словно выбитые некой нечеловеческой силой. А возможно так оно и есть. Не задерживаясь на раскуроченном дверном проёме взглядом, Гермиона бежит дальше по коридору, и у самого поворота сталкивается с настоятельницей. Голова Минервы не покрыта, а на плечи поверх ночной рубашки накинут серый халат. Женщина выглядит испуганной.       — Гермиона, что… — не успев договорить, аббатиса замирает, вперивая напряжённый колкий взгляд куда-то вдаль, за спину послушницы, а затем непривычно высоким голосом произносит: — Как это понимать, господин кардинал?       Гермиона оборачивается медленно, ощущая как маленькие волоски у неё на загривке встают колом, а липкий холодный пот стекает меж лопаток. Несмотря на толпы беснующихся тварей под стенами храма, именно появление Реддла пугает девушку больше всего.       Мужчина медленно лениво бредёт по утопающему во мраке коридору. Путь кардинала холодным льдистым светом освещает Кровавая луна, просачиваясь через окна-бойницы и изливаясь лужицами на плиты монастыря. У Реддла походка, как у молодого хищника, что подкрадывается к своей добыче; в правой руке мужчины дымится сигарета. После официального запрета на курение, видеть её у священнослужителя особенно невероятно, но если вспомнить, кто прячется под добродетельной личиной кардинала, всё встаёт на свои места. Однако Гермиону больше привлекает нечто иное: в левой руке Реддл сжимает что-то похожее на…       Остановившись в пятнадцати с небольшим футах от настоятельницы и послушницы, мужчина выбрасывает руку вперёд, долгим броском скидывая свою ношу к ногам Гермионы. Минерва свистяще выдыхает, когда босые ступни девушки окропляют брызги крови. Гермиона неверяще смотрит на «подарок» Реддла: у неё под ногами лежит отрубленная голова Грюма. Тёмные прогалы глазниц пусты.       Левая рука уже не так сильно беспокоит девушку, поэтому сегодня она впервые планировала спать без повязки, но, видимо, мужчина воспринял травму Гермионы слишком близко к сердцу. Чрезмерно. Забыв, что она сама последний месяц жизни в монастыре регулярно желала Грюму смерти, девушка отступает назад, ненавидя ощущение чужой крови на своих ступнях, и шипит сквозь зубы:       — Зачем?!       Реддл молчит, усмехаясь. Вместо него подаёт голос аббатиса:       — Ты чудовище!       Обвинение достигает цели, и мужчина громко раскатисто смеётся. Этот звук, высокий и холодный, вмиг возносится к пологим сводам здания и разлетается по тёмным пустым закоулкам монастыря.       — Боюсь, дорогая Минерва, если кому-то здесь и причитается это звание, то далеко не мне, — и Реддл, отсмеявшись, останавливает свой взгляд на Гермионе. Это вновь тоже самое особое внимание, которым мужчина одаривал её при их самой первой встрече. В глазах Реддла полнейший восторг, когда он выдыхает: — нам пора, моя госпожа.       — Она никуда не пойдёт с вами, кардинал! — громко заявляет аббатиса, и пытается спрятать девушку за своей спиной.       Мужчина по-птичьи склоняет голову к плечу, неспеша затягивается сигаретой и, отбросив ту в сторону, выпускает изо рта сизый клубок дыма. Сигаретный пар, прямо в воздухе, превращается в мини-версию Тёмной метки.       — Да? И кто же мне запретит? — насмешливо интересуется мужчина.       — Бог! — торжественно заявляет настоятельница. — Он породил человечество, и он наш заступник! Он не даст свершиться колдовской мерзости!..       Реддл вновь усмехается, но уже как-то устало, словно этот диалог ему осточертел.       — Это при условии, что Бог и правда создал наш мир… но вспомните, сколько зверств и ужасов даруется нам ежедневно и еженощно, сколько лжи и несправедливости. Разве ваш добродетельный и праведный Бог мог позволить своим созданиям так страдать? Прости, Минерва, но у меня для тебя другая правда: наш мир был создан вовсе не Богом, а Дьяволом.       — Единственный Дьявол здесь ты! — выдыхает в ужасе Минерва и суматошно крестится, но всё же испуганно отступает назад, когда Реддл делает мягкий шажок ей навстречу.       — Ошибаешься, Минерва, хотя в чём-то ты и права, — мужчина вновь переводит взгляд на Гермиону и торжественно произносит: — Ад пуст, а Дьявол и правда среди нас.       Смысл слов не сразу доходит до сознания девушки. Это какая-то глупая шутка? Уловка? При чём здесь она, когда очевидно, что вся чертовщина, в том числе и в её жизни, началась после появления в ней Реддла?!       — Ты лжец, — тихо, но уверенно говорит девушка. — Ты околдовал меня тогда в церкви Девы Марии, я чувствовала аромат увядших цветов, и это из-за тебя иконы кровоточили.       Реддл мягко улыбается одними уголками губ.       — Я и правда применил чары, дорогая, прости, не мог себе отказать в удовольствии вновь почувствовать себя желанным тобой, но иконостас плакал отнюдь не из-за меня, а из-за, — мужчина вскинул руку и насмешливо указал пальцем на Гермиону: — тебя, Верховной правительницы всех ведьм.       Минерва охает, и осторожно отступает прочь. Гермиона не видит лицо аббатисы, но она и так знает, какое выражение там её ожидает: брезгливость, неверие, ужас. Девушка вновь хочет обвинить Реддла во лжи, когда мужчина перебивает её, начиная говорить:       — Шесть лет назад ты явилась на публичную казнь ведьм у пределов леса Дин, хотя я и умолял тебя этого не делать! Ритуал, что ты провела, освобождая сотни твоих дочерей от пут, иссушил тебя; магические каналы в твоём теле оказались повреждены, да так сильно, что твой разум, спасая тебя от агонии, закрыл все твои воспоминания. А после ты пропала. Я годами искал тебя, Гермиона…       — Как твоё имя? — резко спрашивает девушка. Конечно же она имеет ввиду настоящее имя мужчины, то, что значится на ведьмином престоле. Реддл прекрасно понимает Гермиону. Гордо расправив плечи, кардинал Его Святейшества с достоинством произносит:       — Я Лорд Волдеморт.       — Почему ты искал меня? — вслед за недоумением приходит нехорошее подозрение. — Мне сказали, что в гибели Верховной ведьмы может быть виноват тот, кто после неё возглавил ковен. Ты разыскивал меня… чтобы убить? Довести начатое до конца?       Чистое незамутнённое безумие мелькает в глазах Реддла, когда он подрывается с места и в несколько широких шагов преодолевает расстояние между ними. Мужчина обхватывает лицо девушки, так нежно и трепетно, словно она — тот самый Грааль с алтарным вином, а затем склоняется ниже и целует. Впервые не в фантазиях Гермионы. Губы у Реддла оказываются твёрдыми, но сладкими; бешенный напор мужчины к чертям сносит всё женское сопротивление.       — Не смей так говорить, Гермиона, не смей даже так думать! — иступлено шепчет между поцелуями мужчина, отрываясь от женского рта лишь для того, чтобы продолжить ласкать губами щёки, скулы, шею. — Когда ты много лет назад нашла меня, ещё ребёнком в простом человеческом приюте, и сказала что у меня есть дар, что я не такой как все, я уже тогда безоговорочно отдал тебе своё сердце. Ты была для меня всем: моим учителем, подругой, повелительницей… моей женщиной. Я готов пойти за тобой в самые мрачные глубины ада, стоит тебе только позвать меня. И не только я пойду… Существовало предание, Гермиона, что однажды ты падёшь… но затем восстанешь, и тогда власть твоя сокрушит всех и вся. Только посмотри, как мир торжествовал от осознания скорейшей встречи с тобой!       — Что ты имеешь ввиду?       — Разве ты не заметила сверхъестественные знаки? Как последние недели в Хогсмите лягушки сходили с ума, как после смерти той проститутки, Мариэтты, на людей обрушились пёсьи мухи или как вокруг монастыря вымер весь скот? Раны всех людей, что когда-либо причиняли тебе вред, гноятся и разлагаются, их первенцы умирают, а воды в селениях обращаются в кровь…       — Что я такое?       Страх отступает. Возможно, это неверно, и Гермионе следует бояться пуще прежнего, но она… не хочет. Ей нужна лишь правда, которую — она чувствует! — она примет.       — Ты наше божество, Гермиона, ты — Верховная ведьма, наша создательница и покровительница. Ты появилась ещё при сотворении мира, а, возможно, ты и сама сотворила этот мир. Некогда тебя именовали Лилит, и тебе подчинялся Левиафан — одно из первых твоих детищ. Затем ты сотворила иных созданий, таких как оборотни, духи, джины или ведьмы, твои дочери.       — А как же Бог? — удивляется девушка, не до конца осознавая весь масштаб своей личности.       Реддл коротко зло смеётся.       — Ты позволяла человечеству играться и верить в то, во что ему заблагорассудится, но люди — словно злые неблагодарные дети, стали ломать всё, что тебе дорого. Магия, недоступная простым смертным, манила, искушая, а, как ты знаешь, когда одержимый не может заполучить то, что желает, он это уничтожает. Так и случилось, когда родилась Святая инквизиция.       Гермиона легонько отталкивает мужчину от себя, рассматривая Реддла из-под опущенных ресниц. Она и правда старше его на… несколько тысячелетий? Он — одарённый ею воспитанник и любовник?       — Почему ты сейчас имеешь сан кардинала Его Святейшества? Как… ты вообще им стал?       Мужчина обескураживающе улыбается, придавая себе вид добродушного невинного семинариста.       — Шесть лет лжи и манипуляций создали мне идеальный образ, одобренный самим Папой Армандо. Я притворялся, что разыскиваю и уничтожаю своих сестёр, других ведьм, лишь бы скорее найти тебя. Ты пропала так внезапно, бесследно, и, конечно, мы ничего не знали о потери тобою воспоминаний, и что ты вынуждена была жить как обычный человек. Мне пришлось заручиться огромной властью и поддержкой, перерыть половину Европы, чтобы обнаружить тебя, — Реддл на мгновение скривился, — в борделе рядом с ведьмой, которая даже не понимала, что делила кров с самой Верховной.       — Джинни! — восклицает Гермиона. — Как она? Где?       Мужчина медленно расплывается в коварной усмешке, и отступает на шаг назад, после чего изящным жестом подаёт Гермионе ладонь.       — За стенами монастыря. Как и все твои подданые, Верховная. Мы шесть лет подвергались гонениям и ждали наступления Кровавой луны, чтобы возродить тебя и твою мощь. Пойдём же с нами, госпожа!..       — Нет! — выкрикивает неожиданно настоятельница Минерва из своего угла, куда женщина, напуганная словами Реддла, забилась минутами ранее. Аббатиса, как и кардинал, протягивает Гермионе бледные раскрытые ладони, умоляя их принять. — Прошу, Гермиона, словами этого нечестивца говорит сам Сатана! Выбери свет, не сей тьму!       Гермиона отрешённо переводит взгляд с аббатисы женского монастыря на кардинала от имени Его Святейшества. Каждый из них молит её сделать выбор, и девушке чудится, словно она выбирает из покрытого тьмой прошлого и овеянного светом будущего. Что она получила от последних шести лет? Скудная еда, непрестанные гонения, унижение её, как женщины, ночлежки на окраинах городов и сёл, и вечный страх неминуемой гибели… но каким было её прошлое до всего этого? Действительно ли она была так могущественна как говорит Реддл или он просто лжёт ей? И даст ли настоятельница Минерва ей ту защиту, которую сейчас предлагает?       Решение приходит внезапно и легко, словно оно послано свыше… или…       Гермиона с улыбкой вкладывает ладонь в протянутую ей руку.

***

      В «час дьявола», в кровавых отблесках бледнолицей луны, Верховная ведьма открывает свой багряный взор. Мир, пронизываемый истлевшим цветочным духом, замирает.

***