Голгофа

      В храме царит такой густой мрак, что длинные деревянные скамьи чудятся Гермионе диковинными зверями, мерзкими и горбатыми, с когтистыми лапами и ощерившейся пастью, наполненной вязкой слюной. Девушку это пугает, но притаившиеся во тьме духи ничто по сравнению с купающимся в янтарном свечном блеске человеке, что стоит к ней спиной на постаменте. В углу мрачно разливается орган, вознося своё торжественное пение под пологий свод храма, где оно теряется во мгле, но как Гермиона не старается, она не может увидеть того, кто играет на этом инструменте.       Зато она очень хорошо видит прямую спину священнослужителя, лишь немногим склонившегося над столом, накрытом атласной тканью с римскими узорами. Гермиона делает ещё пару шагов навстречу, хотя и безошибочно определяет, к кому именно она идёт.       Когда девушка делает последний шаг к церковному помосту, кардинал Реддл оборачивается к ней. На нём всё те же чёрные брюки, чёрный приталенный сюртук, белоснежная колоратка и массивный серебряный крест, только на сей раз во всём этом идеально продуманном образе Гермиона видит пошлую насмешку.       В правой руке кардинала золотая чаша с, очевидно, причастным вином, а в левой — свёрток, где, как Гермиона предполагает, лежит гостия для неё. Реддл готов к таинству Евхаристии.       — Ты готова к Святому Причастию, Гермиона? — мягко интересуется мужчина, и его голос, пусть не слишком громкий, звучит набатом в голове Гермионы, заглушая пение органа.       — Да, святой отец, — зачем-то отвечает она, и хотя Гермиона совершенно не готова не то что к таинству, но даже к нахождению тут, она покорно поднимается на помост.       Кардинал Реддл держит чашу и кусок хлеба с таким видом, словно Его Величество лично наградил священнослужителя скипетром и державой. Гермиона подходит ближе. Запах увядающих цветов никуда не делся, только вместо астр девушке чудятся отцветшие пионы с нотками засыхающей сирени. Как и положено при Евхаристии, Гермиона протягивает руку и дотрагивается до серебряного креста на груди священнослужителя, приподнимает его, а после прижимается к холодному металлу мягкими губами. Божий знак тяжёл, как и говорила Мэнни. Витиеватые узоры и гравировка впиваются в девичьи губы, но не царапают, хотя Гермионе интересно, как бы её кровь смотрелась на этом таинственном украшении.       Когда девушка отпускает крест и поднимает глаза, она попадает в ловушку чужого взора. Реддл смотрит мучительно внимательно, после чего указывает глазами на чашу в своей руке.       — Пей, дочь моя.       Гермиона с послушанием ребёнка принимает чашу с вином из чужих рук. Откуда эта покорность? Она околдована? Девушка делает небольшой глоток, на пробу. Алтарное вино терпкое: оно впитывается в язык и просачивается в горло, и Гермиона счастливо облизывается от дурманящего вкуса.       Реддл не сводит глаз с её влажных, окрасившихся алым вином губ.       — Теперь гостия, — неожиданно хрипло требует священнослужитель.       Гермионе слишком хорошо, и от вина, и от порочного внимания кардинала. Она отставляет чашу в сторону, но не берёт хлеб из рук Реддла, а наклоняется, и забирает губами из его рук, при этом касаясь влажным горячим языком мужских пальцев. Легко, почти неощутимо, девушка слизывает крошки с чужой руки, и только после отстраняется.       В её голове — дурман.       Во взгляде Реддла — тот самый багряный зверь, которого Вавилонской блуднице необходимо оседлать.       — Таинство Евхаристии считается обрядом для соединения с Богом и для спасения и вечной жизни, — зачем-то объясняет ей Реддл, голодным диким взглядом исследуя лицо Гермионы. — А ты знаешь, как я хочу жить вечно, моя дорогая. Ради тебя.       И до того, как Гермиона успевает спросить, что мужчина имеет ввиду, Реддл склоняется и целует её пропитавшиеся кровью Христа губы.       Кардинал на вкус слаще любого вина, а его язык — и впрямь требовательный вавилонский зверь. Реддл рычит прямо в поцелуй, сминая девичьи губы и оставляя укусы. Лишь когда его язык, также как и у Гермионы, пропитывается терпкостью вина, мужчина перестаёт терзать женский рот, а спускается ниже, к тонкой шее, обдавая нежную кожу горячим дыханием.       Гермионе кажется, что на неё дышит сама Преисподняя. В отзвуках органа ей чудятся легионы страдающих, взывающих к ней душ. Вторя им, Гермиона тоже стонет, когда Реддл прихватывает зубами кожу за женским ухом, и тут же зализывает раскалённым языком свой укус.       Руки кардинала нетерпеливы. Хотя Гермиона ни один год жила в съёмной комнате при публичном доме, она не могла представить, что мужчины бывают столь яростны, словно в наваждении, ожесточённо требуя своё. Не знай она всех обстоятельств, решила бы, что Реддл настолько несдержан от тоски по её телу… или, просто по любому женскому? Он же священнослужитель, он обязан блюсти целибат.       Но сейчас в облике самого высшего после Папы духовного лица католической церкви ни капли добродетели; там сплошная неутолимая звериная похоть.       Реддл одним движением разворачивает Гермиону в своих руках и смахивает левой ладонью со стола Святые Дары, отчего чаша со звоном летит прочь, а графин с недопитым вином разлетается вдребезги, заливая церковные плиты багряной сладостью, густой и терпкой, как самая настоящая кровь. Девушка не успевает отмахнуться и даже вскрикнуть — мужчина опрокидывает её на спину прямо на атласное узорчатое покрывало, но не наваливается сверху, а неожиданно трепетно скользит руками под подол двух юбок, задирая и грубое верхнее платье, и нежное исподнее наверх, к дрожащим в предвкушении коленям, и к мягким округлым бедрам. Холод воздуха толстостенного неотапливаемого храма мажет по оголённым ногам Гермионы, но не успевает причинить неудобства: дыхание всех демонов ада смешивается на губах кардинала Реддла, когда он приникает ртом к правому колену девушки, прикусывая кожу над ним, поднимаясь выше, к бедру, и переходя на другую ногу.       Краснота на оголённых бедрах Гермионы расцветает вместе с протяжным стоном, что путается в тёмной мелодии органа и возносится вверх, мимо херувимов к, как считает девушка, райским вратам.       Но туда ей дорога закрыта. Её грехопадение слишком очевидно.       Губы Реддла изучают бёдра Гермионы, неумолимо скользят вверх, пока не достигают самого заветного места. Девушка не видит себя со стороны, но понимает, что она лежит на алтарном столе, перед церковной залой, с широко разведенными ногами, словно она — иконостас для всех прихожан, пока кардинал от имени Его Святейшества безмолвно, одним языком возносит ей молитвы…       Гермиона чувствует себя одновременно самой грешной женщиной в мире, и самой святой, словно её телу поклоняются, тут же оскверняя.       — Поскольку я уже исповедался тебе, моя дорогая, пора приступить к таинству Причастия…       Слыша хриплый, сбитый дыханием голос Реддла, Гермиона отрывает затылок от алтарного стола и смотрит вниз, туда, где мужчина стоит на коленях меж её подрагивающих в сладком предвкушении бёдер. Глаза кардинала абсолютно нечеловеческие. Благодаря свиткам в архиве, Гермиона знает, что парадное облачение высшего духовного лица должно включать в себя алую мантию и алую галеро, но Реддл предпочитает чёрный цвет и его сану соответствуют только… глаза. Они и впрямь багряные, как то самое разлитое им алтарное вино. Значит ей тогда по выходу из исповедальни не показалось: святой отец спослан ей далеко не богом.       — Кто ты? Суккуб в человеческом обличии? — находит в себе силы спросить Гермиона.       Реддл не спешит отвечать. Он подбирает одной рукой с пола золотую чашу, Грааль, и резко выплескивает остатки вина на бёдра и лоно Гермионы. Девушка испуганно вскрикивает. На ней не было нижнего белья, когда она вошла в храм, и теперь терпкая жидкость, смешиваясь с её собственной влагой, стекает по женскому естеству, собирается густыми каплями и стекает на пол церкви.       Лицо Гермионы горит. Она не знает куда себя деть. Грюм наверняка считает, как и все те тёмные люди с рыночных площадей, что ведьмы — Невесты Дьявола, но Гермиона не ведьма, хотя прямо сейчас — она блудница Преисподней.       Гермионе кажется, что после случившегося за ней должен явиться лично сам Сатана.       — Если за всё происходящее меня отправят в ад, — вдруг яростно шипит девушка, протягивая руку вперёд и впиваясь пальцами в мягкие тёмные кудри на голове кардинала Реддла, — я утяну тебя за собой.       Мужчина смеётся. Его кровавые глаза на миг прикрываются от удовольствия, и он по-кошачьи ластится к руке Гермионы, что с силой сжимает его волосы.       — Вот теперь я тебя узнаю, моя госпожа.       И не дав Гермионе задать ни одного вопроса, мужчина приникает губами к истекающему вином и похотью лону. Женский полустон-полукрик прорезает вязкую тишину храма. Гермиона, чувствуя как дрожат ноги от напряжения, чувствуя горячий язык Реддла, скользящий по жаждущим складкам, чувствуя мягкость кудрей под пальцами, откидывает голову назад. Позади неё — алтарь и иконостас. Святые безмолвно, печально взирают на её грехопадение.       Прежде чем открыть рот в безмолвном крике от подступающего оргазма и закатить глаза от удовольствия, Гермиона находит взглядом мраморную статую Девы Марии, и с ужасом понимает, что у скульптуры — её собственное лицо.

***

      — Гермиона, проснись, Гермиона!       Надрывные мольбы Джинни вырывают девушку из сладкого забытия. Порочное ведение трудно назвать обычным сном, и Гермиона словно выныривает со дна глубокого тёмного озера, жадно глотая стылый воздух комнаты. Джинни, очевидно только пришедшая домой, спешит к круглому окошку, что отчего-то распахнуто настежь, хотя Гермиона не помнит чтобы она его открывала по приходу.       Она вообще мало что помнит.       Только кровавые глаза Реддла и его греховный голос.       — Боже, Гермиона, на улице такой холод, зачем ты открыла окно? Мэнни, сама знаешь, топит печи из рук вон плохо, теперь всю ночь мёрзнуть будем, и… — Джинни замирает, успев лишь захлопнуть оконную створку. Она как-то затравлено оборачивается через плечо, и выжидательно смотрит на подругу. Гермиона в смятении. — Чем это пахнет?       Гермиона не чувствует в воздухе ничего особенно и недоумённо жмет плечами.       — Эм… чем? Может с кухни чем-то тянет?       Джинни срывается с места и подбегает к подруге так резко, что та даже теряется. Гермиона сжимается на своей стороне кровати. От самой Джинни пахнет овощами и травами, которыми она торговала на рынке весь день; рыжая коса выбилась из-под холщёвого чепчика и теперь, взлохмаченная свисает до самой груди. Глаза у ведьмы совершенно бешенные.       — Вся комната провоняла магией. От тебя, Гермиона, разит сухостоем за милю.       — Это всё церковь: прихожане выставили поздние астры на входе, и они завяли. Я слишком много времени провела на допросе у… кардинала, вот и пропахла.       Джинни шипит сквозь зубы и шлёпает подругу по руке. Гермиона ойкает.       — За что?!       — Невозможно так провонять цветами, просто находясь поблизости от них! Рядом с тобой колдовали, и колдовавшая ведьма очень сильна, а возможно, — Джинни испуганно замирает, — возможно, на тебя саму накладывали чары!       Гермиона сначала хочет возмутиться, мол, что за бред, но замирает, прислушиваясь к себе. Её странная реакция на кардинала в исповедальне, этот душащий запах астр, эта дикая похоть и приснившийся порочный сон…       Девушка вскидывает задумчивый взгляд, осознавая переживание Джинни.       — Скажи мне, только честно, колдовать же могут только женщины?       Джинни, кажется, серьезно об этом задумывается. Её взгляд рассеян, а губы беззвучно шевелятся. Наконец, окончательно стянув с головы чепчик и рассыпав пламя по плечам, Джинни говорит:       — Раньше считалось, что способность к магии передаётся только по женской линии, от матери к дочери. К примеру, у меня когда-то была большая семья — целых шесть братьев! — однако от бабушки, папиной матери, дар перешёл только ко мне. Когда в деревне моя способность стала очевидна, нас всех приговорили к смерти, но, как ты знаешь, я смогла спастись…       Гермиона уже слышала об этой трагедии в жизни подруги, поэтому сейчас она находит ладонь подруги и осторожно сжимает её в своих руках. Джинни продолжает.       — Однако несколько лет назад, после гибели Верховной ведьмы, власть захватил некий маг. Конечно, я никогда его не видела, но поговаривают, что он невероятно могущественен. Это первый случай в истории шабаша, когда власть над ведьмами перешла в руки мужчины: пока весь мир поклоняется мужской силе, в мире магии всегда царствовал матриархат. Есть даже слух, что это именно он приложил руку к смерти Верховной…       — Ты знаешь, как он может выглядеть? Этот глава ковена?       У Джинни меж бровей залегает тонкая морщинка, и она отрицательно машет головой.       — Нет, такое бы мне никто не сказал, но я знаю его имя на ведьмином престоле, — и подавшись вперед, Джинни шепчет, словно доверяя подруге великую тайну. — Его имя — Лорд Волдеморт.       Больше Гермиона ничего не успевает спросить. Снизу доносится шум, женские крики, на узкой лестнице раздаётся топот десятка сапог, и дверь в каморку девушек распахивается с такой силой, что разве что не слетает с петель. Джинни испуганно вскрикивает: в проёме появляются тучные фигуры инквизиторов, покрытые тёмными плащами и увешанные знаками божьими.       Шаг вперёд делает Аластор Грюм.       Под его чудовищным взглядом Гермиона сжимается, невольно потянувшись к подруге в стремлении защитить, укрыть в своих объятьях. Грюм провожает этот жест испытывающим взглядом, чуть приподнимая верхнюю губу в оскале и, выудив из кармана пергаментный лист, громко зачитывает:       — Травница Джинневра, ведьма, распутница и еретичка, поклоняющаяся Сатане, приговаривается к смертной казни! Её пособница, прислужница городского Магистрата, Гермиона, за покрытие колдовской мерзости, приговаривается к смертной казни! Приговор привести в исполнение завтра в канун празднования Дня всех Святых на городской площади перед Магистратом, — и указав двупалой рукой на девушек, Грюм расплывается в кровожадной усмешке. — Взять их!

***

      Их с Джинни, совершенно не церемонясь, стаскивают по лестнице вниз. Поглазеть выбегают все работницы публичного дома. На улице почти ночь, так что большинство девиц оголено; они прикрываются расшнурованными корсажами и цветастыми покрывалами, снятыми с широких диванов борделя, что Мэнни изготавливала на заказ в угоду французской моде. В глазах проституток, мимо которых протаскивают Гермиону — молчаливое принятие. Там нет сострадания, но нет и жестокости: на месте осуждённых может оказаться любая из женщин города, от монахини до блудницы. Инквизиция не щадит никого.       На нижних ступенях Джинни спотыкается, и Грюм лично хватает её за растрёпанную косу, наматывает огненные волосы на кулак, и с силой тащит вниз. Джинни истошно кричит от боли. Злые слёзы жгут глаза; Гермионе уже нечего терять, поэтому она ругается в голос, проклиная Грюма и остальных последними словами. Мэнни была права: слуги божьи и есть дьявольское отродье.       Сама хозяйка борделя стоит внизу, у выхода. У Мэнни скорбный вид покорной собаки. Она не смеет поднять глаза ни на одного из инквизиторов, и, конечно, не смеет им ничего сказать. Наверное, думается Гермионе, поэтому её дело и живёт, несмотря на все гонения Церкви.       Гермиону и Джинни затаскивают в старую вонючую телегу, в которой, наверняка, до этого перевозили свиней или иной скот. Девушек кидают на изгаженную соломенную подстилку, и везут к Магистрату, а после спускают в сырые подвалы замка, размещая в камеры. По отдельности.       Слова Грюма о грядущей казни набатом звучат в голове Гермионы, и как бы она не старалась себя успокоить — это не помогает. Гореть заживо страшно, и хоть Гермиона никогда раньше не горела, она боится этого так сильно, что найди она сейчас в камере какой-нибудь осколок или кусок острого металла — она бы тотчас наложила на себя руки. Такая смерть всё лучше, чем стоять на охапке потрескивающего хвороста, ощущая как огонь пожирает твою плоть.       Перед самым рассветом в подземелья спускаются инквизиторы. Они проходят мимо камеры Гермионы в дальний конец коридора, вытаскивают Джинни из её темницы, и волокут наверх. Девушка плачет навзрыд. У Гермионы и самой лицо мокрое от слёз. Она до крови кусает губы, и когда инквизиторы с Джинни равняются с её камерой, девушка кричит:       — Мы ещё встретимся! Обещаю!       Джинни успевает мазнуть по подруге мутным взглядом и, прежде чем её выволакивают из подземелий, сипит:       — Прости меня, моя…       Инквизиторы бесцеремонно прерывают Джинни и утаскивают её наверх. Это окончательно ломает что-то в душе Гермионы. Девушка забивается в дальний угол темницы, поджимает колени к груди и воет на звериный лад. По ледяному полу камеры снуют тощие хвостатые крысы, и когда очередной грызун подбирается к осуждённой излишне близко, намереваясь укусить за босые ступни ног, Гермиона со всей силой и ненавистью пинает серую тушку. Крыса верещит, но убегает, не предпринимая более попыток напасть.       С улицы доносятся крики ликующей толпы, жадной до хлеба и зрелищ. Гермиона хочет задрать голову и истошно закричать, когда рычащий голос Грюма прокатывается по смрадной темноте коридора:       — Ты рано попрощалась с подружкой.       Инквизитор долго гремит связкой ключей, прежде чем открыть камеру и, грубо схватив Гермиону за волосы на затылке, выволочь девушку на улицу. Ноябрьское солнце неожиданно яркое, оно до мерцающих чёрных точек слепит отвыкшие от дневного света глаза. Гермиона щурится, пока Грюм с напором разъярённого быка тащит свою жертву через людское столпотворение на эшафот. Жители Хогсмита ликуют. Гермиону толкают и щипают, дёргают за волосы и шлёпают по лицу. Достаётся и Грюму, когда какие-то мальчишки начинают зашвыривать «ведьму» подгнившими кочанами капусты, и инквизитору неплохо так прилетает по грубой, словно вытесанной из дерева, физиономии. Мужчина рычит и брызжет слюной, и толпа немного расходится, создавая для идущих проход, когда Гермиона видит её.       Тонкая фигура Джинни накрепко перевязана верёвками и примотана к железному столбу на постаменте, на том самом, где в Хогсмите уже не первое столетие публично сжигают пойманных ведьм. Длинные рыжие волосы трепет ветер, но приговорённая к неминуемой ужасной смерти девушка выглядит спокойно. Она, не мигая, смотрит в неведомую даль, словно уже видит там прекрасное будущее. Именно с таких печально-отрешённых лиц, на взгляд Гермионы, и пишутся святые для иконостасов христианских церквей.       Грюм вдруг как-то резко отпускает истерзанную копну волос Гермионы и отступает прочь. Ещё до того, как обоняния девушки успевает коснуться запах ладана и увядших цветов, она понимает, кто стоит за этой расторопностью грозного инквизитора.       — Аластор, ты можешь идти, — высокий холодный голос кардинала не терпит возражений, и их, конечно, не поступает. Грюм послушен, как дворовой пёс. Он кидает на Гермиону недовольный взгляд исподлобья, но мгновенно испаряется, затерявшись в шумной толпе. Реддл, лишь чуть смягчив тон голоса, интересуется: — ты не пострадала?       Гермионе невдомёк, зачем высшему духовенству интересоваться самочувствием девицы, заподозренной в еретичестве, но она кивает, не сводя глаз с Джинни. В это время сутулый мужичок суетливо тычет разгоревшимся факелом в ворох сухого хвороста. Ветви слабо дымятся, но огонь занимается в один миг. Гермионы хватает на пару вдохов и выдохов, прежде чем она оборачивается, мгновенно попадая в ловушку тёмно-кровавых глаз. Щёки девушки холодные и мокрые от слёз, в ушах — ликование толпы, но мужчина перед ней — ледяная глыба спокойствия, и что-то во всём облике Реддла успокаивает и саму Гермиону.       Кардинал протягивает руку вперёд и обхватывает пальцами женский подбородок, мягко поглаживая, словно успокаивая, а затем просит:       — Посмотри ещё раз. Не всё то, чем кажется.       Безропотное послушание не есть добродетель строптивой Гермионы, но сейчас она покорна. Девушка оборачивается, намереваясь взглянуть на казнь подруги в последний раз и… на помосте стоит не Джинни. Гермиона мечется взором по железному столбу, болезненно-худощавой фигуре, грязным светлым волосам и некрасивому, испорченному оспой лицу. Этого не может быть.       Вместо Джинни на костёр взвели Мариэтту, проститутку из «Толстушки Мэнни», но кажется, никто, кроме Гермионы не замечает, что приговорённая к сожжению ведьма вдруг резко изменила свой облик.       Реддл обхватывает талию Гермионы руками и притягивает ближе к себе. Чувствуя за спиной твёрдую грудь мужчины, девушка словно расслабляется. Огненные языки уже скользят по нижним юбкам Мариэтты, облизывая дешёвую блеклую ткань, разъедая её и подбираясь выше. У приговорённой абсолютно отрешённый взгляд. Она словно не здесь и не сейчас.       — Это ты сделал? — хрипло спрашивает Гермиона. Она не жаждет смерти для Мариэтты, но то, что на помосте сейчас загорится кто-то другой, вместо Джинни, играет существенную роль.       — Возможно, — увиливает от прямого ответа Реддл. — Хотя, разве человеку это доступно?       — Ты не человек, — уверенно говорит девушка. У неё уже были подозрения после исповеди в храме Святой Девы Марии, но сейчас она совершенно точно уверена, что за добродетельным обликом и высоким саном мир поджидает самое тёмное зло.       — Думаешь, я создание Дьявола?       Огонь переходит с груди Мариэтты на её лицо. Кожа темнеет, обугливается и плавится, стекая лоскутами сырого мяса. Взгляд несчастной по-прежнему блаженен.       — Думаю, ты есть сам Дьявол.       Реддл за спиной Гермионы довольно урчит и щёлкает пальцами. В тот же миг от полыхающей, словно свечка, Мариэтты сотнями, тысячами искр разлетаются мелкие мошки. Насекомые тёмной грозовой тучей возносятся в небо и карающим жезлом обрушиваются на голову замершей от удивления толпы. Паника сеется как чума. Люди бегут с площади, падают на землю и в бесполезных попытках прикрывают лицо. Но ведьминому проклятью на это плевать.       Гермиона стоит ровно, по-прежнему облокотившись на грудь кардинала. Окружающее безумие его не беспокоит, ровно как и её. Третья казнь египетская обходит их стороной.