Спаситель

Месяц спустя Не, вообще, Хосоку тут круто. Кормят вкусно и постоянно, уже даже чонгучье отродье не ноет «хёоооон, ну кушай же ты, ну хоть чуточку». Хотя лучше бы ныло, честное слово. Юнги оказался не мерзким очкариком, а клёвым хёном, особенно если его обходить за метр и на ночь мордочкой от стенки переворачивать. Хосок же натура творческая, сидит, любуется. Днём на клёвого хёна особо не полюбуешься, днём он злой кошара, хотя Хосока он к себе все больше и больше подпускает, аргументируя «слушай, ну ты в этой обители дебилов самый нормальный». Рыжий и не протестует, даже за Намджуна не обидно, сворачивается калачиком где-то у хёна в кабинете и молчит. Хосоку тут круто, конечно, но. И не признается же, что «но» зовут Чонгук. Чонгуку весело, это ж его любимый боевик, считай. У Чонгука гормоны и сумасшедший краш по Тэхёну, по крайней мере, так думает Хосок. У него же с Чонгуком только овсяное печенье с корицей, и то, без обязательств, и то, когда у младшего есть настроение что-то печь. Тэхен его вроде как учит, но его глаза светятся таким умиротворенным светом и улыбается тихо. А Хосок не дурак, у Намджуна глаза точно так же сияют, когда он на Джина смотрит. Сияли. Потому что Намджун здесь только работает и спит, и то, раз в неделю, а так его и не видно. У Джина жопу просиживает, чтоб его. Чимин живет почти один, ходит грустный и приходит к Юнги ластиться. И Юнги из злобного кошары, матерящегося на случайно попавшую в его эспрессо крупинку сахара, превращается в клёвого хёна. Чимин ему мартышкой за спину цепляется, а тот тает и гладит чиминовы коротенькие пальчики. Чимин — зефирка, Чимин — душка, и никто не устоит перед его мягкими щёчками. А Юнги так вообще надо видеть. То, что он на Чимина с первой минуты запал, не видит только сам Чимин. Ну ещё и Намджун, но гениям простительно. Поэтому Юнги вроде тянет к Чимину неслабо, и обнять хочется и не пускать никуда, а потом пугается и пытается от Чимина свалить, а тот не понимает, лезет, и по новой. И пусть сегодня начало выходных. У всех. В смысле им выделили три дня на отдых. И пусть в это утро среды Хосок просыпается бессовестно поздно, даром, что жаворонок. Он долго нежится в кровати и плетётся к зеркалу: — Меня зовут Чон Хосок и я заебался.

***

— Чонгук, солнышко, просыпайся. Сегодня выходной. Тэхен, как всегда, собран идеально, на нем бежевая рубашка и песочного цвета прямые брюки. Тэхен уверенный, стильный и красивый, и пусть волосы взъерошены и ещё не расчесаны, все равно он прекрасен. Чонгуку тоже хочется быть таким, поэтому и смотрит с щенячьим восторгом. Тэхен мягко смеется, потому что такой Чонгук — чудо, лохматое и до невозможности милое, даром, что качок. Его бы завалить обратно в эту кровать, и просто тискать, чтобы он неуверенно обнимал и жался доверчиво и целомудренно целовать куда только губы дотянутся. Старший наклоняется, тормошит снова, а потом, не совладав с соблазном, мажет губами по виску. У Чонгука глаза сразу по пять копеек и все ещё гормоны, а у Тэхена искры и бабочки. И если Чонгук ядовит, то он готов только этим ядом до самой смерти питаться, лишь бы это был его личный, лимитированный сорт. Чонгук Тэхеном восхищается, Чимина по-младшебратски обожает, Юнги немного боится, Намджуна уважает, Джина почти ненавидит (хён, серьёзно, задолбал названивать и выпытывать, как там твоего Джуни кормят), а по Хосоку скучает очень. Скучает по своему хёну-дрыщаре, до боли в горле. Но обучение, обучение, да и Тэхен, гад эдакий, пичкает всем, чем может. Остаётся только кормить хёна овсяным печеньем и стукаться кулачками. Когда город мягко накрывают сумерки, Хосок прётся на пожарную лестницу, ибо эстетика. Света много, но день пасмурный, поэтому небо такое яркое сероватое и чуточку нежно-синее из-за наступающей темноты. На лестничной площадке его поджидает сюрприз, а точнее личный эстетический рай Хосока: Юнги в грязно-сером свитерке под горло, живописно выдыхающий сигаретный дым. Курение — это, конечно, яд, и можно поругать Юнги за то, что повелся на пропаганду, но Хосок не ругает. Красиво, чтоб его. Юнги такой одновременно жёстко-дерзкий и трогательный со своей фарфоровой красотой. Выражение нежного лица трагичное, по всем законам эстетики. Рыжий любуется мирно и подумывает стать художником. Юнги без слов предлагает сигарету, и Хосок пытается пафосно затянуться, но кашляет отчаянно. Он не курил никогда, но упорно стоит, без конца кашляет и дышит едким дымом. Когда наконец выходит более-менее, ему даже нравится. Правда, Юнги с сигаретой больше не кажется эстетичным, а сигареты очень сильно падают в его глазах, но это того стоило. — Чимин? — вдруг спрашивает Хосок, окончательно разочаровавшийся в сигаретах и теперь искренне не понимающий, что там увидели писатели красивого. Юнги подвисает, но кивает, потому что смысл что-то отрицать. — Чонгук? — парирует зеленоволосый, подняв взгляд. Хосок задумывается. И с удивлением понимает, что да, всё-таки Чонгук. Глупо как-то, если честно. Если бы это была история, Хосок бы её не дочитал, потому что никакого плавного развития событий и никакой постепенной любви и романтики. Но это жизнь, и он смиряется, медленно кивая в ответ. — Это мы с тобой, выходит, пидоры, — мягко ржёт Юнги, сжимая коленку Хосока за неимением плеча. Хосок снова подвисает, думая, что всё-таки странно это всё. — Поцелуемся для проверки? — невозмутимо интересуется Юнги. Хосок мысленно прыскает от смеха, воображая себе взбесившегося гея-Шугу, целующегося со всеми подряд, но соглашается. Проверка же. Рыжий наклоняется, Юнги тянет его за толстовку. Хосок тычется Юнги в губы. Поцелуй приятный, но смешной до ужаса. Они отстраняются и оба ржут. — Прикольно целуешься, хёооооон, — томным голосом стебёт Хосок друга, и парни взрываются новой порцией хохота. Все это очень странно, но до ужаса весело, поэтому они торжественно клянутся шутить по этому поводу до конца своих дней. — Наверное, я всё же не пидор, — задумчиво добавляет Юнги. — Я Чимидор. Хосок хихикает, а потом снова смотрит на неприлично красивого Юнги. — Знаешь, стоит позвать Чимина. Он просто должен тебя увидеть. Я ему скажу прийти. Юнги не реагирует, но снова сжимает хосоково колено, а тот думает, какой же этот злобный кошара прекрасный друг. Хосок говорит Чимину прийти на пожарную лестницу, сам обходит по другому коридору и несётся мимо Юнги на крышу. Небо стало теперь светло-синим, даже чуточку фиалковым, и Хосок залипает. На крыше есть полюбившаяся ему ступенька, просто узкий бетонный выступ, на котором он обожает сидеть. Он не спеша подходит туда, когда слышит за спиной негромкое: — Хён. — Привет, Чонгук, — улыбается Хосок, несмотря на то, что брюнет его не видит. Чонгук проходит вперёд, усаживается на ту самую ступеньку и молчит. Потом поднимает взгляд на Хосока и тихо говорит: — Я скучал, — и раскрывает руки. У Хосока внутри взрываются миллиарды вселенных. Его затапливает нежностью от такого детского чонгуковского «я скучал». Он наклоняется к Чонгуку, пытаясь обнять в ответ, неловко растопырив ноги, но тот легко перекидывает его колени через ступень и усаживает на себя. Каждый радуется, что другой не видит его покрасневшего лица, и прячет в объятьях смущенную улыбку. Чонгук жмётся носом к хосоковой шее, думая, как же всё-таки скучал по хёну, а Хосок, уткнувшись в макушку младшего, еле слышно шепчет «я тоже». И думает. Думает о том, что затронул Юнги, когда спросил «Чонгук?». Думает о том, что, наверное, всё-таки пидор. И особенно долго думает совсем не думает о том, есть ли что-то у Чонгука к нему, кроме благодарности и чисто донсеновских чувств.