Иная

      Идёт дождь. Мелкие капли барабанят в окно, а снаружи опять сверкнула молния на сером небе, после которой через несколько мгновений послышались раскаты грома. Ветер холодный и проникает сквозь щели деревянной рамы, не знающей руки умелого столяра.       Я люблю дождь. Только он умеет слушать меня молча…       В моей комнате нет ни стула, ни кресла, поэтому, чтобы полюбоваться такой погодой мне пришлось забраться на подоконник. Глядя на тонкие струи воды, стекающие по стеклу вниз, я в который раз поежилась от сквозняка. Неудивительно: на мне лишь тонкая ночная рубашка. Час довольно поздний, двенадцать или около того, и мне, как «хорошей девочке», следовало бы лечь спать. Но разве тут уснешь?       На секунду я оторвала взгляд от окна и окинула глазами интерьер своей обители… мой укромный уголок, моя комната, где я могу спрятаться от тех, кого должна называть родителями.       Я не такая, как другие дети.       Я могу видеть магию и творить волшебство.       Я — иная.       Адам был в ярости, когда узнал об этом. Он — мой биологический отец и мой кошмар, чистокровный волшебник рода Лайтвуд. Эта фамилия очень известна в волшебном мире и занимает особое место среди магической элиты. Откуда об этом знаю я? Всему виной маленькое происшествие.              Это случилось лет шесть назад и оно было… захватывающим.              Однажды утром я, как обычно, взобралась на шатающуюся табуретку, чтобы вымыть про приказу матери посуду — задача не из легких, особенно для того, кто маленького роста и с коротенькими ручёнками.       Мойка тарелок — что за нудное и неблагодарное занятие. Губка намокла раньше, чем я осознала — вода ожила! Она текла, ударяясь потоком вниз, но по-другому. Мои руки тоже зажили своей жизнью и от их мановения струя изгибалась так, как мне того хотелось: рисовала зигзаг, петли, или вовсе замирала.       Но веселье кончилось очень быстро — в кухню вошёл отец. Его шаги, казалось, можно было узнать из тысячи, а скрип половиц заставлял вздрагивать из раза в раз. Адам был высок (или я слишком мала), небрит и немногословен. Его лексикон чаще всего ограничивался односложными повелениями, или грубыми эпитетами в мой адрес. Но сейчас он стоял в проходе и ничего не говорил, молча сверлил меня взглядом. Если в его чертах и промелькнуло удивление, то совсем скудное, которое сиюсекундно сменилось хмурым выражением. Утренняя газета в его руке смялась, издавая характерный звук, и я шустро притянула к себе ладони обратно, будто только что нечаянно окунула их в кипяток.       Из краткого недовольного адамского монолога я узнала: я — волшебница. Волшебство? Откуда?       Вспышка только-только зарождающейся эмоции радости мгновенно стухла — они надеялись, что я появлюсь на свет без каких-либо магических способностей. Плотно сжатые губы отца и сведённые к переносице брови матери, подошедшей с минуту назад, говорили за них громче — никакого колдовства.       Адам занял своё место во главе стола и развернул газету — он всегда так делал, чтобы меня не видеть в своём поле зрения, — а мать вторила ему. Окинув меня холодным порицающим взором, Корделия дождалась пока я спешно слезу с табуретки и принялась копаться в верхних кухонных ящиках.       Не колдовать? Вот ещё. В нынешних реалиях и так мало приятных моментов. Поэтому я начала промышлять маленьким колдовством, втайне. Водить пальцем по стеклу и заставлять скатывающуюся воду формироваться в разные фигуры стало моим любимым занятием.       За окном ливень — многими признанное как что-то мерзкое и досадное, но для меня досадным было лишь то, что он появлялся реже, чем мне хотелось бы.       Фонари на улице снаружи почти не горят, а те, что мало мальски мерцают, в любой момент могут потухнуть. Ставни в домах напротив наглухо закрыты, чтобы тарабанящий шум капель не мешал кому-то спать.       Интересно, спит ли миссис Ларсон?       Она — наша соседка, добрая старушка, дом которой находиться в паре метров слева. Она-то была завсегда мне рада: и накормит, и напоит, и гостинцев ещё в придачу даст, сетуя на то, что я плохо питаюсь. Я очень благодарна ей, ведь, если бы она не научила меня писать и читать, я бы не смогла прочесть ни единой странички в книжной лавке неподалёку. Не смотря на крайнюю захудалось нашего городка, миссис Ларсон умудрялась постоянно печь вкусные пирожки и хлеб. За замесом теста, пока я старательно подглядывала за процессом готовки, она даже могла смело высказаться и обхаять моих родителей:       — Где это видано? — пыхтела старушка, раскатывая скалкой тесто. — Ребёнок бродит голодный, а сами только и знают как выпить, да закусить.       С этим я была с ней согласна. Мои навыки кулинарии заканчивались на сооружении кривых сэндвичей и варке каши. Но одной водянистой овсянкой надолго сыт не останешься, потому я частенько сбегала: на улицу, где повесне и летом можно было сорвать с одинокой вишни у реки кислые плоды; или наведывалась к соседке, практически избегая собственный дом.       Следуя причудливому расписанию, созданому мною же, я возвращалась лишь ближе к вечеру, передвигаясь по коридору с тотальной осторожностью — лишь бы не попасть под горячую руку подвыпившего отца. Матери было на меня откровенно плевать: когда ухожу, когда прихожу…       В этой компании я определенно была лишней, и отчётливое понимание этого заставляло чувствовать меня ещё большую… обиду?       Снова гром и молния, осветившая то малое количество мебели, что у меня было: жесткая одноместная кровать, небольшой шкаф с потасканной одеждой и камин — единственный предмет здесь, который излучает тепло.       Даже зеркала не имелось в моем распоряжении, а я всё-таки девочка. Было другое, в общей ванной, которую посещали родители (моя ванная комната смежная со спальней), но как ни крути, я до него не доставала даже привставая на цыпочки.       Простая, полупустая комнатушка с давно облезлыми обоями и трещинами в полу была моим убежищем. Единственный плюс этого дома — во всех комнатах, кроме ванной, кухни, чулана и запыленного чердака, присутствовали камины (однозначно к этому приложилась волшебная отцовская рука). Но и на этом «спасибо», всё же лучше так, чем жить на улице.       Ах да, я так и не представилась, моё имя — Беатрис. У меня длинные прямые волосы цвета платины, доходящие мне почти до поясницы. Невзирая на мои полные одиннадцать лет я ниже всех моих сверстников.       Отдельная причуда, из-за которой я терплю издёвки от других детей и косые взгляды от взрослых — шутка природы: я унаследовала сразу несколько радужек глаз. Левый — как у матери, зелёный, похожий на свежескошенную траву; правый — отцовский оттенок голубого неба, надёжно спрятанный под глазной повязкой от чужого любопытства.       — Обычная гетерохромия, — пояснила мне когда-то миссис Ларсон.       Тогда я опять потерпела издевательства от местной ребятни и пришла замазывать раны зелёнкой к соседке.       — Не дети, а звери, — попутно всегда возмущалась старушка, обрабатывая мне новоявленные царапины и причитая о том, что кроме неё этого больше никто не сделает.       К слову, манера речи у меня тоже специфическая. Миссис Ларсон нечасто всплескивает руками и говорит, что я умна непогодам. Может оно и так, не знаю… Немногие мои знакомые тоже считают меня вундеркиндом, остальные незнакомцы, соседи, просто прохожие думают, что у меня «поехала крыша».       Неожиданно дверь за моей спиной открылась и впустила в покрытую ночным мраком комнату полоску тусклого света. Так же резко прозвучал разгневаный отцовский голос, заставивший меня сразу развернуться к источнику шума и вздрогнуть:       — Опять не спишь, мелкая дрянь. Живо в постель и чтоб до утра я тебя не слышал! — прошипел он.       Повинуясь, больше из опасений получить оплеуху, я молниеносно нырнула под одеяло, укрывшись с головой, не успев даже прочувствовать босыми ступнями холод половиц. Или я настолько успела продрогнуть, что в принципе уже почти ничего не ощущаю?       Адам постоял спустя минуту, что-то проворчал неслышно и только тогда с грохотом закрыл за собой дверь.       Вот так и живу. Адам — вот кто на самом деле ведёт себя как поехавший. Ну, сами посудите, зачем заходить и проверять спит ли, твоя дочь, ежели тебе она ненавистна и противна?       Так или иначе, попытаться заснуть стоит. Это, знаете ли, иногда проблематично, как сейчас. Незванные кошмары, мучают меня уже издавна и являются причиной моей периодической бессоницы. Ещё немного и они вытеснят моего подкроватного ужастика. Я ещё ни разу не видала его, но чутьё всё равно подсказывает не высовывать голую пятку из-под одеяла в кромешной темноте.       Вздохнув, я последний раз выглянула из укрытия, уставившись в окно. Под мерное убаюкивающее постукивание дождя я отчаянно желала перемен.