Иная

      Красота столицы не меркла даже зимой — Лондон умел притворяться праздничным.       В декабре он обвешивался огнями, словно нарочно стараясь ослепить: гирлянды переливались над улицами, витрины источали фальшивое тепло, а ярмарки звенели смехом и запахом пряностей. Всё вокруг будто кричало о радости, о начале, о свете.       Адам Лайтвуд радости прохожих не разделял — от этого хотелось лишь ускорить шаг.       Сырая прохлада пробиралась под кожу, влажный ветер тянул за полы наполовину распахнутого пальто, но он словно не замечал холода. Чёрный свитер под ним был тонким, темно-коричневые джинсы — поношенными, ботинки — устаревшими, но надёжными. Кожа дракона. Жаль только, что никакой магией это не исправишь. Именно в них он уходил давным-давно, покинул отчий дом навсегда. В порыве безумия, в уверенности, что сможет остановить проклятие, вшитое в их геном.       Не смог.       Благих намерений его никто из родни не оценил. Его исследования назвали ересью. Его самого — угрозой рода. И изгнали. С того дня всё катилось вниз: эксперименты захлёбывались, министерские ищейки дышали в затылок — полный регресс всех приложенных им трудов. Тогда он на всём и поставил крест. Найдя прибежище в доме бывшего друга и соратника, он нашёл в нём и предателя.       Пришлось трансгрессировать вслепую — туда, куда повело обожжённое сознание.       Он помнил тот вечер: шумная пивная, фабричные рабочие, запах металла и дешёвого эля. Помнил, как шатался по улице, не зная, что скоро пойдёт дождь. Не зная, что когда-нибудь… остепенится. Чертов городишка.       Снега не было. Зато поднялся туман — топкий, как сожаление. Стелился по мостовой, путался в ногах, и Адам ускорился, позволяя раздражению подпитывать шаг. Мысли о предстоящей встрече били по ядру. Каждая — как удар по уязвимому. На эмоции отозвалась ломота в костях, накатывающая приступами. Магия внутри клокотала, будто запертая в тесном сосуде. Лайтвуды умели вмещать силу… но лишь пока держали себя в руках.       А он был не в форме. Совсем.       Откат от приворота ещё не прошёл. Магловская глупость, обернувшаяся роком. Иногда желваки сводило так, что хотелось выть — и это бесило сильнее самой боли.       Он миновал торговый павильон и вышел к невзрачному заведению, больше похожему на придорожную закусочную, чем на ресторан. Ничего примечательного. Удобное место, чтобы не привлекать внимания. Внутри было удушливо тепло и шумно. Адам тут же распахнул пальто ещё больше и оттянул горловину свитера. Людей было много, но ни в одном он не ощутил магического стержня. Чутье — старое, отточенное, — повело его наверх, на веранду второго этажа. Официантка уже направлялась к нему, наверняка думая, что он не может найти подходящего столика — и Адам, не глядя, бросил невербальные Чары Помех. Девушка остолбенела, моргнула и развернулась, будто передумала.       На веранде народу было чуть меньше, но всё равно недостаточно, чтобы удовлетворить его желание побыть сейчас наедине. Он прошёл вглубь, зная, что уже близко.       — Ты, как всегда, — раздался до боли знакомый голос, и он остановился. — Выглядишь так, словно мир тебе задолжал, брат.       Адам повернул голову, стараясь не делать резких движений. За небольшим столиком у окна во весь рост сидел мужчина, донельзя на него похожий: те же русые волосы, та же линия скул. Время, впрочем, было к младшему мягче — бородка, аккуратная, почти нарочито «мирная», лишь подчеркивала разницу между ними.       — А ты, как я погляжу, всё также играешь в довольного жизнью, — холодно отозвался Адам, двигая стул напротив и садясь. — Знал бы, что ты захочешь со мной «свидания» в этой дыре, захватил бы благодарность заранее.       — Мы не виделись столько лет, — младший как всегда гармонично сочетал досаду и серьёзность. — А ты начинаешь с препирательств. Впрочем, в этом весь ты.       Он не взял ложку — кофе в его чашке размешивался сам, следуя ленивым движениям пальца и простой магии. Адам невольно скосил взгляд на чашку, о стенки которой периодически звякала ложка и поморщился — в голове уже начинало трещать, а ведь они только начали.       — Нет, Винсент, — вполголоса ответил он, чувствуя, как внутри самопроизвольно вспыхивают искры раздражения. — Это ты тратишь моё терпение. Думал я не замечу посторонний отголосок? Уже забыл наши условности? Кстати, — снисходительно усмехнулся он, — остальные в курсе, что ты вылетел ко мне из гнезда?       — Я всё прекрасно помню, — от небрежного взмаха руки Винсента кофе вновь стал горячим. — И я их не нарушал… Но ты скрыл ото всех новый родовой росток.       Адам сузил глаза — так вот откуда ноги растут. Подослали младшенького на разведку, ну-ну.       — Эта берёзка растёт на моей территории, — отчеканил он. — И появилась она не по моей воле. Чего вы добиваетесь?       — Неужели тебя ничего не заботит?!       Белая аура — энергия брата, которую он уже толком не помнил, когда видел в последний раз, — вспыхнула и тут же погасла. Типичное предупреждение по-лайтвудски. Он тоже так умеет. Вот только… кто его потом остановит? Помнится, младший братец ему всегда уступал по силе. Но, парадоксально, всегда был любимчиком, как их отца, так и матери.       Новый нерасторопный официант возник рядом так внезапно, что разговор оборвался. Парнишка нервно сжимал блокнот, явно не понимая, почему рядом с этими людьми стало… тяжело дышать. Волшебники выдели как дрогнули его плечи и как часто вздымалась грудная клетка.       — Прошу прощения, — Винсент тут же улыбнулся. — Принести нам, будьте любезны, ещё кофе.       — Виски, — сухо поправил его Адам, скрещивая руки на груди.       Паренёк глянул вопросительно на Винсента и когда тот кивком подтвердил заказ, ушёл. Тишина между братьями, не смотря на фоновый шум посетителей, стала плотной, как предгрозовой воздух. Когда само пространство вокруг наэлектризовано и ждёт лишь случайной искры, чтобы взорваться.       — Ты не подросток, Адам, — тихо сказал Винсент. — Что значит «не по своей воле»?       — Это значит, — прошипел тот, — что я был не в состоянии противостоять женщине, методично травившей меня приворотом.       Признание жгло. Он знал, что братишка понесёт эту информацию в «гнездо». И что ему там, ожидаемо, перемоют все косточки, может, даже позлорадствуют — дескать, какой позор для чистокровного волшебника их рода.       — Так она ведьмачка? — на тех же полутонах спросил Винсент.       Он снова отвлёкся, одаривая официанта легкой улыбкой, когда тот принёс им заказ и тут же молниеносно ретировался. Даже не обронил шаблонное «что-нибудь ещё?».       — С неё такая ведьмачка, как с меня сквиб, — Адам сделал глоток виски. — Магла. Просто… с дурной историей. Грязная ворожба, долги, сломанная линия жизни. А я крайним оказался.       — Дафна скончалась этим летом, — неожиданно сказал Винсент и его брови нахмурились от брошенной им же фразы, а окруженный недлинной бородкой рот искривился в скорбящем изгибе.       Адам лишь хмыкнул.       — Сначала вы меня вычеркнули, а теперь решили поделиться новостями? — он безучастно покрутил в руке стакан с выпивкой. — Какое мне теперь дело до первой ветви?       Винсент тяжело вздохнул.       — Ты же знаешь, что первая дочь Агаты обладала даром предвиденья, — он посмотрел на Адама, как на непутевого мальчишку, что последнему не очень-то и понравилось. — Перед тем как её забрала болезнь, она поделилась грядущим. И это касается не только магического мира, — он положил на стол клочок бумаги и подвинул к нему.       Адам, приподняв брови в легкой заинтересованности, подхватил листок и вчитался. А затем — усмехнулся. Ветер перемен близок. Змея зашипит тщеславные слова и душа её распадётся осколками зла. И принесёт полёт смерти упокоение несправедливо убиенным, включая и тех, в чьих жилах не чудотворящая кровь. Погибнут сторонники белого шмеля.       —Ты уверен, что это не предсмертный бред? — глянул он на брата с толикой скепсиса. — Пророчества. Никогда им не доверял.       — Все её видения сбывались, — парировал Винсент, сцепляя руки в замок, — хоть и были редки.       — И ты боишься, что мои руки окажутся в этом омуте? — холодно уставился на него Адам.       Было заметно, что младший колеблется. Будто не до конца верил в свои подозрения.       — И ты, и я знаем особые черты побочников, — произнёс Винсент, уставившись на свои пальцы.       — Ох, уверяю тебя, — протянул пренебрежительно Адам и вернул листок брату, — после моего последнего визита им сейчас не до всемирных коллапсов, — он беззвучно усмехнулся в стакан, осушая его полностью. — Не ожидал, что ты начнешь подозревать меня, Вин, — пустая емкость характерно грюкнула о стол, отчего его собеседник напрягся. — Я, знаешь ли, уже больше десяти лет не у дел. Вашими молитвами.       Хмыкнув на задумчиво-стушевавшегося младшего брата, он резко встал. Усталость накрыла волной. Он тут уже порядком засиделся, скоро начнёт светать. А у него больше не оставалось ни сил, ни самообладания, ни желания тут находиться.       Выговора от «жены» он не боялся, нет. Это ей после всего содеянного стоило его боятся. Она ещё не догадывалась, какой информацией владеет её «муж», но… начала всё же подмечать кое-какую реорганизацию его поведения. Лайтвуд выжидал момента, когда Корделия сама выведет себя на чистую воду. Предыдущий ритуал не удался, и он всячески придерживался игры в «приворожённого». Догадывался он, что у «жёнушки» за «новая работа». Побежала небось за более сильнодействующими травками.       — Также… — Винсент попытался его остановить и у него это получилось: — Семья Беатрис беспокоится о её благополучии. Она — одна из наследниц.       Ах да. Ещё его дома ждала дочь… Дома. Дочь. Звучит как полный бред. Но это было его реальностью, хоть слова и казались чужими — и всё же были правдой.       — Моё наследие — моя забота, — бросил Адам через плечо.       Он снова сделал шаг, но последовавший выкрик брата буквально заставил замереть — в ушах неприятно зазвенело:       — Ты не заботишься о ней! — Винсент вскочил, отчего ножки стула заскрипели, а людской гам вокруг попритих и взамен пополз настороженный шёпот. — Хочешь, чтобы она превратилась в обскура?! Она нуждается в поддержке рода!..       — Я сам со всем разберусь! — рявкнул Адам. — А своё лицемерие можете засунуть драклу под хвост!       Нужно было уходить. Сейчас. Поздно. Магия вырвалась.       Тёмная дымка бурно обволокла Адама, застилая вид на встревоженного брата. Стёкла заведения от нахлынувшего магического напряжения осыпались мелкой крошкой, усыпая ковёр. Люди падали, не понимая — почему праздник вдруг превратился в кошмар.       Чистку памяти он эгоистично оставил брату. Как и всё остальное. А сам — исчез.       Адам трансгрессировал прямо в дом в Коукворте. Вихрь аппарации швырнул его в сторону, и он налетел бедром на стул. Тот с жалобным треском опрокинулся — и Адам, не сдержавшись, пнул его следом, словно несчастная четвероногая деревяшка была виновна в том, что ныне он не мог держать себя в руках. В самом сосредоточении его магических сил бушевало цунами. Ядро металось, разрываясь между ним настоящим и тем темным самозванцем, что столько лет держал поводья одурманенного сознания.       Он с грохотом перевернул кухонный стол. Не полегчало. Почти.       Чёрная материя, непослушная, всё ещё цеплялась за него, липкая, настойчивая, словно напоминание: ты не полностью вернулся. Желание было простым и отвратительно ясным — возвратится, схватить брата за ворот и впечатать во что-нибудь твёрдое и тяжёлое. А потом — в родовое гнездо. Напомнить. Вытрясти из них всё, что они так щедро ему задолжали.       Он разнёс стол в щепки. Одного повеления кистью хватило. И тут же, скрипя зубами, он восстановил его до последней трещинки. Закрыл глаза. Выдохнул. Сердце билось грузно, но разум, наконец начал приобретать былой расчёт — холодный, собранный. Но нечаянная мысль скользнула в голове, и ментальная стена опять дала брешь.       Дочь. Он оставил её тут «за главную».       Адам затаил дыхание и замер, прислушиваясь — не только ушами, ещё и тем особым чувством, которое не обманешь. Тонкое, не совсем ровное колебание детского магического ядра отзывалось где-то наверху. Живое. Настоящее. Что свидетельствовало о том, что: либо она не спит, либо наоборот ей снится кошмар, либо…       Он вышел в коридор и перевёл взгляд на лестницу. Со спиртным стоило завязать. Хотя бы временно — пока приворотная дрянь окончательно не выветрится. Пока он вновь не станет собой. Или хотя бы тем, кто способен совладать со своими реакциями. Винсент был прав. От этой мысли внутри неприятно скрутило. И оттого, что так оно по правде и есть, и оттого, что виноватым Адам чувствовал почему-то только себя.       Плавный выдох через нос.       Он прошёл мимо пустой гостиной, и медленно поднялся наверх по ступеням. Проверил спальню — Корделии до сих пор не было. Ни запаха — мшистого, гипнотического, — ни следа. Замечательно. Сейчас он не выдержал бы ещё и её, морально. Поворот. Несколько шагов — и он остановился около другой двери. Комната дочери. Адам потянулся к ручке, провернул её, открыл. Та поддалась, как всегда, со скрипом — нужно смазать эти чертовы петли.       Внутри было… пустовато. Скудно до болезненного минимализма. Никаких детских рисунков, ни игрушек, ни свойственного детям беспорядка. Серые стены. Выделялись только школьные учебники и чемодан — как знак временности, будто Беатрис здесь ненадолго, будто она уже мысленно где-то ещё.       Она спала.       Выдавали её присутствие лишь бугры одеяла и выбившиеся из-под него белые пряди волос. Адам долго стоял на пороге, не решаясь сделать шаг. Потом мысленно выругался — на себя, конечно, — и вошёл, стараясь не шуметь половицами. Не зная, куда деть руки, он сжал в кармане волшебную палочку. Он брал её с собой на встречу на всякий случай, если колдовать руками вновь не выйдет. Мельком он подумал трансфигурировать мебель, сделать комнату… теплее, уютнее, достойнее ребёнка. Мысль оборвал сам же, испугавшись непонятно чего… возможно, что разбудит? Он резко зажмурился. Когда это он начал бояться кого-то разбудить?       В итоге он присел на подоконник, избегая даже мысли сесть на край кровати. И сразу прочувствовал как спину лизнул сквозняк, настойчиво пробивающийся из щели. Он машинально бросил короткое Репаро, заделывая прорехи в раме, и снова посмотрел на неё. На Беатрис. Хрупкое детское тело на узкой кровати. Слишком велико одеяло. Слишком тонкие плечи. Она была жива. Настоящая. Его. И при этом — пугающе чужая. Лицом и цветом волос она пошла в Корделию. Те же черты, та же… нет, вот линия подбородка немного смахивает на его. Или ему так привиделось? Адам вдруг с болезненной ясностью понял, что почти не помнит, как она росла. Как менялся её голос. Когда она перестала быть просто… фактом. Обязательством. Последствием. Приворот держал его, как в тумане. Он жил, дышал, действовал, но словно не сам — просто существовал, функционируя. И вот теперь, когда пелена начала спадать, на него обрушилось всё разом. Ответственность. Страх. И это странное, пугающее чувство — будто если он сейчас моргнёт, Беатрис может исчезнуть.       Сколько он так неподвижно просидел мужчина не знал. Довольно долго. Настолько, что перестал чувствовать спину и ноги. Сидел бы и дальше, если бы первые лучи рассвета не начали пробиваться сквозь его силуэт, падая прямо на личико девочки. Свет коснулся её волос — и серебро блеснуло по-иному. И Адам вдруг понял, что отступать больше не может.       Сначала Беатрис просто пошевелилась — едва заметно, словно проверяя, безопасен ли мир по ту сторону сна. Адам понял это раньше, чем она открыла глаза: магическое ядро дрогнуло, сменив частоту колебаний. Он не отвёл взгляда. Не смог. Она поморщилась, сдвинув белесые бровки к переносице, судорожно вздохнула. Ресницы дрогнули. Глаза разлепились.       Сначала — потолок. Потом комната. Потом понимание. И только затем — он.       Их взгляды встретились не сразу, но, когда это произошло, Адам продолжал смотреть — вдруг растворится, как всё остальное, что он когда-то считал своим. И понимал, как глупо подобное ожидание.       Беатрис смотрела иначе.       В её двухцветном взгляде не было ни радости, ни грусти — только осторожное узнавание. Она помнила того Адама. Грубого, отстранённого. И сейчас, видимо, пыталась совместить этот образ с человеком, сидящим напротив. Она отвела взгляд. Потом снова посмотрела. Оценила — молча, внимательно, по-детски серьёзно. Как смотрят на вещь, которая внезапно изменилась, но ещё не доказала, что стала безопасной. Адам понял, что ему первым придётся начать говорить. И, желательно, не так, как раньше. Вышло… неважно.       — Стоит ли желать «доброго утра», если я его таким не нахожу?       Слова прозвучали сухо, почти философски — заговорили корни. Но внутри всё заволновалось. Он нервничал, откровенно говоря. И потому пытался выглядеть непринуждённым. Спокойным. Чтобы не напугать — он помнил, как его темное эго решило показать доминантность и разбило стакан за ней о стену, едва не задев осколками.       — Не знаю, — честно ответила Беатрис после короткой паузы. — Так принято.       — Верно, — хмыкнул он. — Все эти правила социального общения, придуманные никем для всех.       Именно сейчас он решил, что время подходящее, чтобы обсудить с ней философию — браво, Адам. Он всё ещё смотрел на неё. И с удивлением отмечал: ярость ушла. Та самая кипящая, разрушительная. Словно рядом с ней магия сама приглушала голос. И ещё было поразительно то, что она не услышала того рукотворного хаоса, который он устроил внизу. Ей пенял, а сам в итоге и натворил невесть что.       Адам усмехнулся. Без злобы. Скорее с усталым отчаянием. И что мне с тобой делать? Играть в «дочки-отцы»? Он не умел. Не знал, какие слова допустимы, а какие уже ранят. Она явно искренне не понимала, зачем он здесь. Чего хочет. Да он и сам сформулировать не мог этого. Возможно, слова Винсента всё-таки задели глубже, чем хотелось признать.       Краем глаза он заметил пестрящий уголок чего-то, выглядывающего из-под одеяла, которое Беатрис перебирала миниатюрными пальчиками — машинально, как якорь.       — Что там у тебя? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, и кивнул на скрытый предмет.       — А ты не будешь ругаться? — ответила вопросом на вопрос она, пряча взгляд.       — Смотря что именно ты собираешься скрывать от меня, — спокойно проговорил он.       Она тихо засопела, словно собираясь с духом, и откинула одеяло. Коробка. Адам подошёл ближе, взял её в руки, осмотрел.       — «Берти Боттс», — прочёл он, вертя коробку. — И ты собираешься это есть?       Он посмотрел на неё сверху-вниз, отчего она рефлекторно сжалась — подумала, что сейчас упрекнёт и заругает. Тогда он, почти удивившись себе, присел на корточки, чтобы не нависать.       — А почему нет? — задала резонный вопрос Беатрис, спустя короткую паузу, разглядывая его озадачено. — Можешь взять одну…если хочешь, — несмело предложила она.       В этом было что-то обезоруживающее. Простое. Наивное.       — Воздержусь, — отклонил он её предложение. — Абсолютно бесполезное угощение, и лишняя трата денег. Откуда это, кстати?       Она замялась. Глаза её забегали, а губы неуверенно разомкнулись, не издавая ни слова. И тут её спас звук. Стук. Шкрябанье чего-то острого по дереву. Адам обернулся к окну и нахмурился. Ворон. Сердце неприятно дёрнулось. Слишком знакомый символ. Он подошёл и отдёрнул затворку. Птица снаружи стала переминаться неуверенно на месте и опустила клюв.       — Залетай уже, холод напускаешь, — приказал Адам.       Ворон каркнул и осторожно впорхнул, усевшись на изножье кровати и с преданностью глянул на Беатрис, выдавая свою хозяйку.       — Решила завести питомца и мне не сказала? — спросил он.       И тут всё сложилось. Лайтвудская пронырливость. Семейные трюки. Они хотели подобраться к девчонке. Зачем? Винсент. Мысль о брате вызвала короткую вспышку раздражения. Оно не было направлено на Беатрис, но она всё равно невольно восприняла его гримасу на свой счёт.       — Мне его задаром отдали, — она вжала голову в плечи. — Денег я не тратила. Он хороший, и почту может разносить.       — Знаю, — прервал он её. — Вороны — фамильные птицы Лайтвудов. Их издавна использовали наши предки. Ты знала?       Взор девочки метнулся к птице, потом к нему и его напряжённому лицу. И она быстро замотала головой с отрицанием. Адам вздохнул. Медленно. Беатрис с ещё большим непониманием покосилась на него. Вопросов у Адама к брату было много. Но сперва нужно как-то наладить контакт с дочерью.       Он ещё раз осмотрел её, вспомнив, что оставлял ей жаропонижающее перед уходом. И запоздало осознал, что не уточнил количество таблеток для приёма. Немедленно спросил сколько она выпила и пила ли вообще. Ответ последовал такой: одну, как в инструкции. Адам про себя выдохнул — дочка оказалась сообразительнее, чем он полагал. И тут же отметил с удивлением, что выглядит она куда лучше, чем вчера вечером. Магловское лекарство так не действует.       — Соседка Ларсон заходила? — спросил он и прибавил для ясности: — Или кто ещё?       Беатрис кивнула.       — Ещё… мама моего друга, — тихо произнесла она, не давая покоя одеялу. — Она хороший зельевар и дала мне выпить Бодроперцовое.       Адам попытался прикинуть в голове где у них здесь живёт подобная особа. А потом вспомнил — Тупик Прядильщиков. Беатрис якшается с тамошним мальчишкой. Что ж, посторонние люди оказались более заботливыми с его дочкой, чем он сам. Это всплыло ещё одной неприятной правдой.       Он принял решение.       — Спускайся в кухню, — сказал он, поднимаясь и возвращая ей конфеты. — Будем завтракать.       И впервые за долгое время это прозвучало не как приказ, а как попытка. Беатрис молча кивнула, откинув одеяло только тогда, когда он уже вышел за порог.       Краткая ревизия холодильника не принесла располагающих известий. Проще говоря: кроме одного с половинкой лимона, кусочка имбиря и моркови есть было нечего. Такой набор никуда не годился. Впрочем, для волшебника сгонять при помощи трансгрессии в магазин и обратно, прикупив уже готовой запеченной еды, не составляло ни малейшего труда. Адам так и сделал, прикупив ещё немного сверху — голодать до прихода Корделии он не собирался. Да и дочь морить голодом было бы неправильно.       После пробуждения у девчонки обнаружился жуткий аппетит. Они сидели за столом — что уже само по себе было непривычно для их семейства, — друг напротив друга. Адам силился осознать, какие эмоции в его душе вызывает присутствие дочери. Не те, искажённые приворотом Стюарт, а настоящие. Сейчас внутри него царило что-то странное, будто клубок мыслей размотало по всем отделам мозгам — ходи теперь по извилинам, собирай. Трапеза с Беатрис не занимала его сознание полностью. Лишь изредка его губы подрагивали, когда он созерцал, как жадно она уплетает очередную куриную голень и заедает кашей. Да, уж крупу он был в состоянии сварить — бытовым инвалидом не слылся. А ведь сначала она даже колебалась, прежде чем взять вилку в руки. Ему пришлось уткнуться в тарелку, чтобы не смущать её взглядом.       Насытившись девчушка облизнулась и спрыгнула со стула. Поставила свою тарелку в раковину, затем взглянула на него и его тарелку, тоже опустевшую, и не смело протянула руку. Он позволил ей это и смирно замер, лишь тайком наблюдая. Беатрис вымыла посуду, вручную, — скорее по закоренелой привычке, — а после умыла лицо, испачканное во время еды. Перед тем как убежать наверх, она остановилась у кухонного ящика, о чём-то на секунду задумалась, и тихо поблагодарила его — из вежливости. Этот простой жест вызвал в нём загадочное чувство удовлетворённости.       Призвав к себе пачку сигарет, он закурил. За окном завывал ветер. Адам окинул придирчивым взглядом интерьер. Этой халупе определённо требуется ремонт. И хорошая система защитных чар. Лайтвуд опёрся локтем левой руки о стол, подпирая ладонью голову. Та всё ещё была забита мозговыносящей концепцией под названием «как жить дальше».       Дочь, Корделия, младший брат, пророчество — размышлял таким порядком.       Когда мелкая уедет на следующий семестр в школу, у него будет время переговорить с «женой». Он терпеть не мог лживых женщин, искавших в нём только выгоду. Манипуляторская выходка Стюарт так просто с рук не сойдет. Хотя, если у неё найдутся достойные обоснования её поступка, то он подумает над прощением. Если не успеет растерять всё терпение…       Мда. Скучной жизни не предвидится. Слова прорицательницы стоило хорошенько обмозговать. Может, даже заняться расшифровкой всерьёз, раз братец явился на разговор тет-а-тет таким зашуганным. Неужели целых три ветви не могут разобраться без его участия? Вот уж действительно — поворот судьбы.       Размышления прервал неожиданный топот детских ног по лестнице.       Беатрис, чем крайне его удивила, опять стояла на пороге кухни. Она решительно ступила внутрь, держа под мышкой коробку печенья и волшебные конфеты. Ага, значит заныканы были не только конфеты. Её личико мгновенно скуксилось, когда он выпустил изо рта струю дыма. Фыркнув, она произнесла банальное заклинание и палочкой заставила табачное облако втянуться в древко.       Какая самостоятельная. Вот только этот деревянный «костыль» портит всю картину.       Сладости были ею положены на стол, а сама она направилась кипятить чайник. Включила газовую плиту, совершила ряд других необходимых действий — сама. Адам продолжал быть в роли немого наблюдателя. Беатрис периодически на него оборачивалась, стараясь не встретиться взглядами. Будто таким образом прощупывала его настроение — прогонит или нет. Открыв дверцу шкафа и балансируя на пододвинутой табуретке, она сосредоточенно потянулась за посудой.       Использовать магию и здесь она, видимо, не догадалась — опять же из-за выработанной привычки. Адам приподнял уголок губ, и, решив немного помочь, мановением кисти левитировал на стол две чашки — одновременно давая понять, что и он рассчитывает на горячий напиток.       Беатрис моргнула и тут же внесла коррективы в мысленный алгоритм. Вернувшись за стол, она сняла с небольшим усердием крышку с жестяной коробки. Выудила печенье в форме пятиконечной звезды, сверху притрушенное сахарной пудрой, и откусила.       Адам же, стараясь не дымить в её сторону, разглядывал её глаза, точнее радужки. Интересно, как природа поиграла с генами: гетерохромия — часть него справа, часть Корделии слева. Бирюза и зелень. И вот, когда он сделал очередную затяжку, наследница заговорила:       — Мне пришла посылка. Рождественская, — начала она издалека. — Но от кого — неизвестно.       — Поподробнее, пожалуйста, — сразу заострил внимание Адам.       — Её Лихт принёс, — она заметила его вздёрнутую от непонимания бровь и пояснила: — Ворон. Я его так назвала.       Адам кивнул, безмолвно предлагая ей продолжать, и стряхнул пепел — тот сам по себе растворился в воздухе. Беатрис рассказала, что кроме конфет и печенья, внутри доставленной посылки прилагалось ещё платье с туфлями, открытка празднично-философского содержания, и кулон.       — Миссис Снейп сказала, что никаких плохих чар не нашла, — задумчиво добавила она, выкладывая перед ним на стол украшение. — Но надевать вот так сразу мне не советовала. А ещё сказала, что этот рисунок похож на герб…       Взгляд Адама вмиг помрачнел и затуманился. На сладости и одежду он ещё мог снисходительно отреагировать. Но, когда увидел семейную реликвию, чуть сигаретой не подавился. Они совсем с ума посходили. Творят, что вздумается. Ещё и за его спиной, будто не он причина появления на свет ещё одной наследницы. Будто он того и не стоит, чтобы с ним считались.       — Это, — медленно начал он, не сдержав вздоха, — семейная реликвия. Все Лайтвуды получают её с первого дня жизни. У каждого своя. И поскольку ты родилась не в родовом поместье, мой… брат — твой дядя, скорее всего, решил отправить тебе её почтой.       — А почему тогда не подписался? — нахмурилась Беатрис, глядя на кулон. — И... где тогда твой?       — Пока что это неважно, — отрезал он, не желая посвящать детские уши в жестокость собственного прошлого, продлившегося в настоящем. — Все члены нашего рода любят говорить загадками. Эдакая семейная особенность. Можешь носить, — кивнул он на кулон. — Он не причинит вреда. Наоборот — защищать будет.       Беатрис после его слов, тут же надела артефакт на себя. Адам почувствовал, как под ребрами неприятно закололо. У него тоже был такой. Но он больше не имеет такого права, как носить его. Наверное, сейчас пылится где-то в «гнезде», если брат, конечно, не уничтожил его, будучи на поводу у эмоций.       Из мглистых воспоминаний его выдернул новый вопрос от дочери:       — А омелу он положил просто так, или дядя считает меня… нахлебницей?       Адам на долю секунды растерялся, дым пошёл не в то горло, и он откашлялся.       — Уточни, будь добра, — попросил он.       И ведь откуда в ней это? А ведь она даже и близко не знакома с членами главной семьи, некому было передать такую манеру речи. Или он сам под приворотом проговаривался? А она слышала и запоминала. Гены пальцем не задавишь.       — Ну, омела же растение-паразит, — пояснила она ему тоном, который подразумевал само собой разумеющиеся вещи. — Я подумала, это намёк.       — Сомневаюсь, — ухмыльнулся он. — Класть «золотую ветку» — это рождественская традиция как для волшебников, так и для простецов. Символ бессмертия и возрождения.       — Значит, из омелы можно сделать эликсир бессмертия? — жуя печенье, спросила она.       Он подавил смешок, чтобы не рассмеяться. Но, прикрываясь свободной ладонью всё же прыснул. Прямо, как в детстве, когда подшучивал над братом. Беатрис опешила, поправляя прядь волос. Она наклонила голову вбок — ещё чуть-чуть и в её детской головке точно проскочит мысль, что он спятил. Тот Адам себе не то, что смешок — и улыбки не позволял.       — Тогда человечество бы заполонило всё экосистемное пространство, — успокоившись, сказал он и затушил сигарету. — К счастью, такое невозможно.       — Почему? — всё ещё насторожено, спросила она. — Каждый имеет право на жизнь.       — Ты ещё слишком мала и потому недальновидна.       Адам махнул в сторону засвистевшего чайника — тот сам поочередно разлил кипяток по чашкам. Беатрис сначала нахмурилась, а после с интересом следила за его безпалочковой волшбой. А он тем временем продолжил свою мысль:       — Предположим, что жизнь человека не прекращается долгое время. Или он выпил, как ты сказала, некий эликсир бессмертия, который омолодил его и продлил жизнь до бесконечности. Для него время будет лететь с огромной скоростью, он и не заметит, как все его знакомые и близкие умрут, а он останется жив. Вечная жизнь — это проклятие, которое за собой влечёт жалкое существование.       Адам поднёс парующую чашку к губам, отпил и договорил:       — Ко всему прочему, перенаселение планеты, уголовные наказания, которые станут бессмысленными… Что для бессмертного двадцать или сто лет тюремного заключения? Не говоря уже о бесплодной смертной казни. Понимаешь, о чём я?       — А если человек просто не успел сделать что-то важное? — размешивая ложкой сахар, тихо спросила Беатрис.       — Для этого и нужны потомки, — ответил он и шепотом прибавил: — Вряд ли ты захочешь продолжать то, что я начал.       Девчонка последнюю фразу не услышала, либо сделала вид, что не услышала. Они стали в тишине пить чай. Она — переваривая в головке ним вышесказанное, он — думая, не наговорил ли чего лишнего ненароком. За окном медленно начинал идти снег.       Когда Беатрис, насытилась печеньем, то принялась за конфеты. Зашуршала картонной упаковкой, аккуратненько распаковывая её. Она изучила содержимое, формой напоминающее разноцветные бобы, а потом посмотрела на него.       — Почему ты их не любишь?       Адам, удержался от того, чтобы дернуться, вздрогнув лишь внутри. Её фраза почудилась ему двусмысленной… хотя, так или иначе, почти вся лайтвудская речь носит двойной подтекст. А суть, как обычно, всегда кроется где-то на поверхности. Она предположила, что он терпеть не может эти дрянные конфетки. И это было истиной, прописанной на его лице. Они напоминали ему о прошлом. О брате. Которому повезло со вкусом миндаля, а ему пришлось давится привкусом мыла.       — Ненавижу эту гадость, — откровенно заявил он, слегка хмурясь и отпивая чаю, чтобы скрыть отвращение.       — Почему? — продолжала вопрошать она, видимо, прощупав его нынешнюю благосклонность к длительным беседам.       — Конфеты на любой вкус, — подчеркнул он специально, ставя чашку на стол. — Никогда не знаешь, чем подавишься на сей раз: рвота, носки или сера. Выбирай, — подстегнул он её.       И она рискнула, ныряя пальцами в коробочку. Адам помнил, что на ощупь конфетки были мягкие и гладкие. Но при этом с вероятной гадкой начинкой. Вытащив на свет темно-оранжевую в красную крапинку, она тщательно рассмотрела её. И, недолго думая, закинула в рот и активно зажевала. Через секунду рвотный позыв не заставил себя ждать — увы, не повезло. Адам, когда она рванула к раковине, чтобы выплюнуть не-сладость, подцепил коробку, читая на обороте список вкусов — та, что Беатрис испробовала, была с индийской специей карри и добавлением красного перца.       — Хочешь ещё одну? — усмехнулся Адам с видом «я же говорил», когда Беатрис, прополоскав рот, обернулась на него.       Беатрис насупилась и уселась на место, чтобы допить чай. Он отложил коробку на стол, не осмеливаясь швырять ещё что либо, чтобы не ворошить у неё негативные воспоминания. Осушив свою чашку, она продолжила держать её ладонями. Адам отметил, что девчонка с какой-то тоской всматривается в окно. Он проследил за её взглядом — за стеклом хлопьями срывались снежинки. Погода сносная. А ему как раз нужно время наедине, чтобы подумать о своём. Он ещё раз оценил видимое состояние Беатрис — симптомов болезни больше не было.       — Иди гулять, — сказал он негромко, а когда она недоумённо повернулась к нему, добавил: — Если хочешь.       — А домашний арест? — несмело переспросила Беатрис, но уже привстала со стула.       — Отменяется. Иди, пока я не передумал.       Беатрис тут же пулей выскочила в коридор, прихватив с собой конфеты. Адам беззвучно хмыкнул и встал за ней следом, заклинанием отправляя чашки в раковину и заставляя их мыться под волшебным началом. Он задержался в дверном проёме и наблюдал, как она шнурует старые сапожки, и взгляд его автоматически упал на вешалку в прихожей. Не густо. Сосредоточившись, он послал трансфигурационный луч в изношенную куртейку. Беатрис застыла, заметив его рядом. А когда увидела на крючке темно-синюю теплую дублёнку обомлела ещё больше.       Он лишь дернул уголком губ и ушёл наверх. Ещё на лестнице он слышал спешные шаги и шорох одежды, означающий скорые сборы. Когда хлопнула входная дверь, он уже был спальне и выглядывал через мутное окно на улицу. Наблюдал, как тёмно-синяя точка удаляется по заснеженному асфальту — побежала к соседке. И как только наследница скрылась за забором, Адам отвернулся от окна, задергивая штору.       Комната, которую он делил с Корделией — фактически чужой ему женщиной, — встретила его привычной холодной стерильностью: аккуратно заправленная кровать, приторный запах духов (если это, конечно были они, а не застоявшаяся, разбрызганная повсюду приворотная дрянь), слишком много пустоты. Здесь не было ничего от него, ни единой вещи, в которую бы он вложил душу — и, в общем-то, это было правильно.       Он сел на кровать, сцепил пальцы в замок и уставился в своё хмурое отражение в трельяже. Мысли вновь начали выстраиваться в цепочки — не хаотично, как раньше, а медитативно, с расстановкой, будто кто-то внутри сам навёл вместо него порядок.       Семья, от которой он так старательно отрекался на обоюдной основе, теперь, казалось, сама нашла его — в самом неподходящем месте и в самое неподходящее время. И дело было даже не в крови или каких-то надуманных обязанностях. Его беспокоило иное: ощущение, что наличие дочки что-то в нём меняет. Не ломает. Скорее, смещает приоритеты. Ему это не нравилось. И одновременно — пугало бы, если бы он был способен это признать.       Адам поднялся, прошёлся по комнате, прикидывая планировку дома в целом и на автомате уже сочиняя какие защитно-охранные чары применит. Чтобы родственники зря нос не совали без его ведома. И не только они — врагов он успел нажить достаточно. Он поморщился. Дом действительно нуждался в ремонте и не только — в хозяине, который наконец-то займётся им всерьёз. И Адам уже примерно рассчитал, как потратит избыток магических сил, накопившихся за годы. Ещё бы чуть-чуть — и сдох бы. Эта магла вообще не представляет, как работает организм у магов.       — Дотрансгрессировал на свою голову, — пробормотал он себе под нос.       Он и не заметил, как в спальню наведался ворон, с мягким стуком взлетевший на подоконник — сам виноват, дверь не закрыл. Лихт. Адам скептически выгнул бровь, а тот склонил голову набок, внимательно глядя на него одним черным глазом.       — Принесёшь сюда дохлую мышь — будешь светить на чердаке, — предупредил Лайтвуд, устало потерев переносицу.       Ворон каркнул — почти укоризненно. Адам вновь подошёл к окну, одним рывком избавился от пыльных штор, сдирая их с карниза. Лихт испуганно хлопнул крыльями, но не улетел. Адам открыл окно ровно настолько, чтобы холодный воздух ударил в лицо, приводя мысли в окончательную ясность.       — Ладно, — тихо сказал он, не столько птице, сколько самому себе. — Посмотрим, что из этого выйдет.       Он развернулся прочь из спальни, оставив окно нараспашку, и впервые за долгое время позволил себе роскошь не знать ответа заранее.