Малика с восточного побережья: Начало

В 2613 году от возникновения (по данным летописцев) великого государства Óро, в ночь на шестой день осени, Мáлика узнала, что приговорена к десятилетнему заключению за демонстративное выступление против королевской власти и всего государственного строя. Такой она представляла себе формулировку обвинения, которое ей предъявят. Затем её судьба, обойдя стороной судебное разбирательство, повлекла бы её прямиком в тюрьму; или же, уполовинив срок, — красить ткани в один из тех огромных заводов, где наравне с заключёнными трудились женщины из самых нищих районов страны, неизменно умирая до пятидесяти. Однако из разговоров королевских солдат, вломившихся в её дом, Мáлика не услышала никаких изящно оскорбительных формулировок. Вместо этого она услышала, что она, оказывается, демонстративно сорвала королевский государственный флаг со здания суда на реке Ли́ре — то был «малый» суд, рассматривавший ходатайства жителей с южного побережья реки. Если бы не вооружённые люди, портившие своими подкованными сапогами дощатый пол в её доме, Малике бы даже стало смешно. Инцидент с флагом стал пищей для пересудов жителей южнобережья ещё днём, и преступник был хорошо известен — старший принц Óро, Кани́с. Это был не первый похожий случай: до этого принц срывал флаг со здания высшего суда, а также стрелял горящими стрелами в искусно вырезанные цветы спатифиллума, что венчали носы королевских торговых кораблей. Сами цветы, к счастью, почти не пострадали — сгорела только краска, зато никаких сомнений в том, что за этими деяниями стоит принц Кани́с, не оставалось. Всякий раз горстка воинов, чьи лица были спрятаны за масками из рыжей ткани (что, безусловно, символизировало рыжие волосы принца Каниса), оттесняли толпу, после чего появлялся сам принц и вершил своё преступление — в порт он заявился на лошади, распугивая прохожих, в случае с верховным судом же просто спрыгнул с крыши. Не узнать его было невозможно: длинные рыжие волосы, грубая белая рубашка, чёрные кожаные штаны и бесполезный в тёплый сезон, но, видимо, любимый им чёрный плащ — даже мелкий купец в Дарáе, столице Оро, не стал бы одеваться настолько просто. Этим и был известен первый принц Канис: прекрасные рыжие волосы и одежда, больше подобающая странствующему наёмнику. Поговаривали, что на балы и официальные приёмы он ходит так же, только рубашка на нём тоньше; ну да Малика была не из тех, кому грозило подобное увидеть самостоятельно. Тем более, прямо сейчас перед ней стояла совсем другая, куда более насущная проблема. Предыдущие два дела закончились громкими обвинениями неповинных горожан с последующим их заточением в тюрьму, пусть даже все знали истинного виновника. В газете, которая в честь такого даже начала выходить бесперебойно, публиковались признания осуждённых. Малика понимала, что и ей, стоит ей попасть в руки стражи, помощи ждать будет неоткуда. Самое обидное, что ещё пару недель назад Малика вполне симпатизировала принцу Канису. Ещё тогда, когда о нём перестали говорить как о «милом маленьком мальчике» и начали — как о потенциальном правителе (или женихе, тут уж кто как), он был немного сумасброден, и не избавился от своего по-юношески максималистского поведения до этого дня — но это не то, за что можно было судить девятнадцатилетнее чадо королевских кровей. Важнее, что всем своим поведением он выражал нежелание купаться в роскоши, пока есть люди, страдающие от нищеты, — и, хотя его поездки в убогие деревни носили скорее демонстративный характер и мало меняли по сути (за что опять же сложно было его судить — принцу не хватало мудрости и влияния при дворе), народ радовался уже тому, что чувствовал августейшее внимание. Эти свои соображения Малика высказывала в своей школе, где за пожертвования обучала математике подающих надежды девушек и юношей, скучающих богачей или наконец заработавших на образование взрослых женщин. Во время перерыва, когда воздух в торговых рядах нагревался до невыносимости, в прохладное здание школы набивались усталые окрестные торговки, некоторые из которых тащили с собой вёдра колодезной воды (река Ли́ра невдалеке устья была солёной, и брать из неё воду было нельзя). Там, за стаканами воды, подслащаемой сиропами (умные торговки не пили алкоголь во время работы, а есть днём в Дарáе было не принято), происходил обмен новостями, сплетнями и мнениями. Малику там уважали, и к её словам прислушивались. Там Малика всегда говорила, что старший принц пусть и довольно легкомысленный, но ей нравится. Там она сказала после первой атаки на королевскую символику, что принцу стоило бы определиться, хочет он отказаться от королевского значка или же использовать его во благо людей. Там она мельком упомянула, когда осудили первого «виновника», что принц будто бы свернул не туда. Там она после второго ареста в пылу разговора воскликнула, а не постесняется ли принц, так беззастенчиво подставляющий своих подданных во имя какого-то блага, прибегнуть и к террору. Там она больше не появится, поскольку после третьего происшествия стражники пришли и за ней. В любом случае ситуация не слишком располагала к тому, чтобы обдумывать, случайность ли это и не стоит ли ей отныне попридержать свой звонкий язычок. Обиду на принца можно было затаить в любой момент; в настоящий же Малике следовало затаить дыхание, слушая, как внизу стучат по полу кованые сапоги. Ещё оставался шанс, что ей повезёт. Малика никогда не конфликтовала с городской стражей — наблюдать, чтобы они творили откровенное беззаконие, ей не приходилось, а по мелочам связываться было лень. Однако сейчас она отлично знала, что выдвинутое против неё обвинение ложное, знала, чем закончились два таких же задержания, и не собиралась покоряться представителям закона в надежде, что её ждёт справедливый суд. Поэтому, когда стражники ушли, она подождала, пока стихнут и их разговоры, и вылезла из своего убежища. На чердаке, возле одной из стен, дальней от люка, пол резко уходил вниз, создавая маленькое, больше похожее на гроб укрытие. Малика любила выстилать его сухой лавандой и спать там в тёплые дни. И сегодня это её спасло: стражник, осветивший лампой её маленький и пустынный чердак, Малику не обнаружил. Малика залезла под стол, сдвинутый стражниками в угол, и, убедившись, что отсветы не будут хорошо видны из окон, зажгла лампу. Нужно было бежать.