Правила хорошего тона в опасных для дружбы ситуациях

Таймлайн: 11 серия 1 сезона. Кларк рассуждает о доверии и целуется второй раз за сутки. Лекс извиняется. И целуется. Синяки от пуль заживали медленно. Намного быстрее, чем у простых смертных, да и о чём вообще речь: простых смертных пули убивали, но в медленно бледнеющих отметинах словно был какой-то смысл. Бурый медленно становился синим, синий отцветал, уступая место жёлто-зелёному, и под светом закатного солнца их можно было принять за намеренно нанесённый на кожу узор — татуировку на память, болезненное на ощупь напоминание о том, каким мог быть Лекс, если у него срывало тормоза. Не то чтобы Кларк этого не знал: Лекс только выглядел болезненно тонким. Воспоминания о жгучей ярости в глазах и арктическом холоде в голосе были достаточно свежи, чтобы содрогнуться при мысли о том, как всё могло закончится, а внутренний голос сально посмеивался и не забывал каждый час напоминать, что автомат — плод внушения Рикмана; сказанные Лексом слова — порождение его собственных демонов. — Он был не в себе, — сказала ему Марта, как только Лана ушла, а Джонатан уехал в город, чтобы окончательно уладить дела с несостоявшейся продажей фермы. Необходимость подписывать документы в офисе Лутора, с юристами Лутора, раздражала отца до крайности, но даже это не помешало тонкому ростку благодарности проклюнуться сквозь толстый фундамент искренне провинциального упрямства. Что смущённый отец, что растерянный от неожиданности Лекс были зрелищем презабавным. Кларк бы схватился за фотоаппарат, будь он у него и не ной всё тело разом. — Да, но я не могу не… — Кларк беспомощно посмотрел на мать. Шли дни, недели, месяцы, а он всё не мог решить, что хуже: перестать говорить с матерью полунамёками и выложить всю правду как на духу, или лишить себя и этого шанса на искренность — топить за так лелеемую им исключительно гетеросексуальную дружбу дальше. Правда была в том, что парни никогда не привлекали его в том самом смысле. Он вообще не брался рассуждать о том, как они до этого дошли. Он даже не был уверен, что вот эта робкая, томительно горькая, тяжёлая горечь в груди взаимна. Он мог не так понять, в конце-то концов. Просто это был Лекс. С ним ничего не казалось однозначным. — Я не могу не думать о том, что он бы так и поступил, не будь мы… Не будь вы что, Кларк? Чёрт тебя возьми. — Не будь вы так дружны, — милосердно подсказала ему Марта. Кент вымученно улыбнулся и благодарно кивнул. — А ты не думал, что только это и важно? — То есть? Необидное снисхождение в глазах матери казалось ответом само по себе, но именно услышанное им дальше не раз останавливало его от ошибок. — Рядом с тобой Лекс становится лучшей версией себя, — пожала плечами она и, подхватив с кресла стеганный жилет, легко взъерошила ему волосы. — Отдыхай. Если смотреть на них с этой стороны, то… Пожалуй, звучало неплохо. Самая яркая гематома слева под грудью ныла особенно сильно.

* * *

— Я говорил со своими юристами — из-за безвременной кончины Рикмана дело прекращено. Контракта нет. Кларк обернулся, подскочил со старого дивана так, словно был не у себя дома, а снова оказался застуканным в гостях, и поспешно поправил рубашку. — Лекс!.. Удивительная способность Лутора казаться уместным в любом месте, времени и ситуации ничуть не помогали Кларку трезво мыслить. Острое как скальпель внимание во взгляде, почти клиническая цепкость, с какой тот зашарил глазами по нему, с головы до ног, тоже. — Я не помню, что натворил… — Я в порядке, не стоит… — …Но я видел записи с камер наблюдения. — Кларк нелепо клацнул зубами. Громкий звук газонокосилки словно бы убавили пультом. Должно быть, из-за неё Кларк и не обратил внимание на шорох шин по гравию и шум двигателя. С поля через распахнутые ставни повеяло скошенной травой, удобрением и скорым дождем. Алый луч солнца, что до этого несмело полз по полу, окрасил черное пальто Лекса в солнечно-рыжий, скользнул по бледным губам и отразился в почти прозрачных серых глазах. Не успел Кларк запаниковать, как Лекс будто бы недовольно дёрнул уголком губ и подошёл к окну. — Я уничтожил их сразу после просмотра, если, конечно же, после всего моё слово ещё хоть что-нибудь значит. А? — Наверное, не стоит и говорить, что ничто из сказанного и уж тем более сделанного не было порождением моей собственной воли и мне искренне жаль. — Он ещё раз глянул куда-то в область кентовой груди и ненадолго прикрыл глаза. — Едва ли слова о том, что я… Почти наверняка был уверен, что в действительности не убью, могут послужить оправданием, но я бы никогда в ясном уме не поднял на тебя руку. Вот так, пожалуй, ни на кого бы не поднял, и… — Лекс. — Кларк шагнул вперёд, на сей раз забыв и про собственное смущение, и про ежечасные переживания о своей же неуместности, громоздкости, нелепости, и встретил ладонь Лутора на полпути — та как раз осторожно примостилось точно над сердцем, над той самой отметиной, да там и замерла. — Я в порядке. Позднее он будет переживать о том, что Лексу всего-то хотелось убедиться, что он не врёт, а не вот это вот всё. Кларк вообще любил переживать на пустом месте. Он смотрел, как Лекс пуговица за пуговицей расстегнул рубашку, как развёл её в стороны, как осторожно, ласково коснулся разноцветных синяков. Он хорошо запомнил, как Лекс поднял взгляд, будто спрашивал разрешение, как сам он, Кларк, наклонился, подался вперёд всем телом, как они замерли, прижавшись губами к губам. Лекс пах нелепо дорогим одеколоном, кожаным салоном автомобиля, буком и лилиями. Губы у него были мягкие, сухие, немного обветренные, совсем не похожие ни на сладковатые от блеска губы Хлои, ни на так желаемые раньше губы Ланы. Лекс не был похож ни на кого из них, он вообще ни на кого похож не был. Он жадно приоткрыл рот, уже не спрашивая, настаивая, требуя, потянул рубашку так, что затрещала ткань, позволил Кларку стиснуть собственные плечи и выдохнул. Вместе с тёплым дыханием его словно бы покинули и тревога, и сидящая под сердцем злость: на себя и на Кларка. Они так и стояли тогда, у окна, в лучах заката, не то обнявшись, не то столкнувшись: Лекс смотрел, как на его глазах отцветает синяк; Кларк сжимал его руки, осторожно, трепетно и… Негромкий смех сорвался с губ сам по себе. — Поделишься? — приподняв брови, с затаившейся в уголках губ улыбкой спросил Лекс и отступил чуть назад. Кент задержал правую ладонь в руке, провел большим пальцем по сети вен на запястье, вновь мимолётно удивился тому, как органично Лекс выглядел даже на его собственном диване, на старом прохудившемся пледе, и качнул головой. — Просто подумал, кем теперь нужно быть, чтобы ты согласился пожать руку. Лутор повёл плечами и как ни в чём не бывало откинулся на спинку потрёпанного временем дивана. — Тобой. Вернуть себе самообладание и последнее слово удалось не сразу: когда Марта поила немого от изумления Лекса чаем из пакетика в кружке с ромашками. Окончательно прийти в себя — после третьего съеденного Лутором куска бананового кекса. — Вот оно как? — с дьявольским блеском в глазах переспросил Лекс. — И как целуется мисс Салливан? Ну, с последним словом он как всегда поторопился. Едва заметная, тёплая как закатное солнце за окном улыбка шла Лексу куда больше ледяной ярости.