Снег.

Намджун колотит кулаками в матовое стекло двери, воет что-то нечеловеческим голосом. Юнги по другую сторону не знает, что с этим делать и только делает музыку громче. Когда один трек сменяется другим, а грохот все не унимается, она резко разворачивается на крутящемся кресле и идет открывать дверь. Намджун вваливается в студию, накуренная и счастливая, лезет целоваться и под ширинку джинсов. Юнги наблюдает, как у той все идет по пизде, и ничего не может сделать. Младшая перестала писать песни, в последний раз забыла побитый жизнью блокнот с лирикой у нее в студии и так и не забрала. Мин время от времени протирает с него пыль, открывает рандомные страницы. Первая страница всегда пустая. У Намджун их дома, наверное, скопились тысячи тысяч – девчонка с блокнотом из средней школы, с неразделенными влюбленностями и проблемами с самоощущением выросла во взрослую Ким Намджун. Сменила не один псевдоним, род деятельности, жизненные ценности и цвет волос, но не блокнот, не взаимность и самоненависть. Чем ближе к середине, на которой записи обрываются, тем более кривым и расстроенным почерком выведены слова. Линии пляшут, срываясь на вяжущие кляксы. Юнги буквально видит, как младшая выводила их ленивой рукой, висящей в воздухе, пока автобус пролетал проспект. У Намджун кусачие скулы, сухие пухлые губы, загорелые руки с резкими прорезями вен и мутные глаза. Юнги заплетает недлинные волосы в кривую косичку утром, пока та спит, целует в обласканное солнцем загорелое плечо и шлепает на кухню готовить кофе. Она не старается быть нежной. Если бы Ким не спала, улыбалась бы сейчас от таких проявлений заботы во всю, завалила бы ее обратно в постель и не выпустила до вечера. А потом еще с головой залезла бы в блокнот или ноутбук - набрасывать ленивые биты и сопливую лирику. Чисто из неспособности жить без этого. Кофе оказывается разлитым липким темным пятном по полу, пальцы обожжены кипятком, белая футболка испорчена. Поэтому Юнги не нежничает. Намджун наблюдает за этим полупроснувшимся сознанием, завернувшись по самые уши в одеяло, пусть в спальне жарко и вовсю прогревает воздух августовское солнце. Она никак не может свыкнуться с мысль, что с ней кто-то может быть. Юнги не лезет к ней в душу, голову, тело. Но дает ластиться к себе, когда совсем невыносимо и обнимает во сне. Намджун не знает, что между ними. У нее к старшей безграничная нежность, платоническая любовь и интеллектуально-личностное влечение. Ким чешет затылок, садится в постели, протирает глаза. Роется в теплых складках постели, ища меж подушек открытую пачку сигарет и зажигалку под кроватью. Распахивает громко окно за спинкой, распахивая настежь. Полуденная жара пробирается под кожу, пыльный горький воздух оседает в памяти воспоминаниями о летних дворах из детства. Юнги бросает футболку в ящик с грязным бельем, проходит мимо комнаты и встает на пороге. Намджун своими божественно пухлыми губами целует фильтр сигареты, делая глубокую затяжку. Расслабленная, вытягивается. Загорелая маленькая грудь медленно вздымается от размеренного дыхания. Она смотрит прямо на нее, вертя между указательным и среднем сигарету, растягивает встречу взглядов с секунды на миллионы лет. И выдыхает. — Что будешь делать сегодня? Младшая пожимает плечами, играет желваками, смакуя горечь во рту. Юнги подходит к кровати и плюхается рядом, кладет голову на живот. — Будешь весь день ходить без футболки? — Да, если ты не против. Кофе не будет. Намджун усмехается мягко, запускает костлявые пальцы старшей в волосы, наклоняется, чтобы вдохнуть запах шампуня. Сладкий зефир перекрывает пепельный смог. Она стряхивает пепел в пустую кружку на тумбочке.