Снег.

Техен мама всегда говорила, что любимым надо отдавать все свое сердце. Без остатка, с кровью и всей паутиной артерий, чтоб на ладони видно, как чувства по ним гуляют раскаленной плазмой. Техен учится на кардиохирурга и знает каждую эту чертову артерию. А еще знает Чон Чонгук. Старшая склоняется над схематичным рисунком, рассказывает в кратких красках о строении. В правом желудочке у нее случайные касания Чонгук, в левом – ее улыбка, этот клапан барахлит иногда, с трудом сдерживая рвущуюся нежность и трепет, этот берет все обидные прозвища, брошенные младшей из-за плохого воспитания и колючести. Чонгук на нее смотрит, как на дурочку, треплет испепеленную краской кудрявую челку и решает больше не садиться с ней на обеде. Техен каждый день перед сном запивает уколы под ребрами снотворным, чтобы хотя бы во снах держать ее за руку, ласкать и видеть улыбку в ответ на свои глупости. А глупостей она говорит сполна. Стоит Чон просто встать рядом, бросить какую-то бытовую фразу, узнать, какая пара следующая и почему никого нет, Ким готова заговорить ее до смерти. Чонгук курит с парнями за универом, кусает девчонок через прозрачные белые блузочки, в шутку расстегивает бюстгалтеры впереди сидящим и застегивает обратно, улыбаясь и не осознавая неуклюжести своих подкатов. Техен все хочет сесть прямо перед ней, но Чонгук каким-то образом всегда оказывается в противоположном углу аудитории. Техен вдруг перегорает. Она не считает, сколько проходит времени, вот только в один момент осознает себя рядом с младшей. Февраль целует пальцы сухим холодом, грязный снег хрустит под старыми ботинками, в которых насквозь мокро. Ким шмыгает носом и трет розовеющие уши, болью отзывающиеся. Мама больше не ругает за оставленную дома шапку и крашеные волосы – девочка насквозь прочернела и промерзла. А она рядом с ней ничего не чувствует. Вот прямо вообще. Чонгук стоит в расстегнутой парке, выдыхая белый пар. Голая шея розовеет без шарфа, Техен от вида одной белой футболки под курткой н и ч е г о. Младшая шаркает кроссовками по обнажившемуся пятачку асфальта, что-то говорит, дергая головой, отбрасывая по-мальчишески постриженную челку с глаз. Прикусывает губы изнутри. А Техен не верит. Все слова проскальзывают куда-то мимо, вообще не трогая, будто не с ней, не про нее, не на родном языке. Она так ей и говорит, разворачивается на маминых каблуках и спускается с широкой лестницы хирургического. Будь у нее в руках скальпель, это был бы ее лучший надрез, не как дрожащими руками на последней практике. Чонгук не понимает, что сказала не так. Несправедливо, нечестно, холодно, она себе это не так представляла. Техен ведь сама за ней бегала, рыбак рыбака, и прочие неуклюжие сравнения. Шмыгает вовсе не заложенным носом, зарывается пальцами глубже в карманы куртки. Старшая еще долго не понимает, что Чонгук от нее нужно. Та вдруг рвется провожать до остановок, по следам переступая все лужи, слепо глядя себе под ноги, рассказывает ерунду какую-то. И Техен будто видит на минуту себя со стороны. — Да врешь ты мне, — сплевывает она сиплым от простуды голосом, деля сигарету за учебным блоком. Мартовский ветер колышет юбку, мысли от недосыпа залипают на отдельных словах и ничего не думается, не мечтается. Чонгук сопит обиженно, ботинками месит грязь.