Почему в этом мире так много жестокости?

Незаметно для всех, даже для зимы, пришла весна. Она скромно отгоняла зиму в другие страны, чтобы начать править самой прекрасной, непобедимой, невероятной матушкой Россией. На улице было довольно тепло для первого месяца весны. Оставалось всего три недели до конца третьей четверти учебного года. Все были счастливы, что морозы наконец-то ушли, а в МБОУ Средней общеобразовательной школе №нескажу устроили чаепитие в честь дня рождения классного руководителя. Бакуго отказался от такой затеи (он просто не хотел сдавать 100 рублей на чаепитие), вместо этого он решил позвать Шото к себе в гости, там попить более экзотический чай. Шото разрывался между тортом и доброй Тамарой Ивановной на чаепитии и Бакуго с обнимашками на ул.Неизвестной, дом 19. После стольких месяцев общения с Бакуго, он больше не стесняется, не краснеет лишний раз, и самое главное — он полностью уверен в себе. Так что без особых выебонов, угрызений совести и стеснений они направились к Кацуки пить ЧаЙ. Конечно, в голове молодого омеги были мысли, что не о том чае идет речь, ведь обычно при слове чай, юные ебыри говорят о чем-то запретном. Спасибо фильмам, просмотренными Шото. Матери дома не было, так что квартира была полностью в их распоряжении. Зайдя в обитель бомбежа Бакуго, парни разошлись по комнатам: Шото в зал, а Кацуки на кухню, чтобы налить чаю, того самого. Он был со вкусом граната. Вообще у Мицуки было много чаев из самых разных стран (ей привозят ее друзья, которые путешествуют) и вкусов (можно найти и гранатовый, с манго, микс фруктов, овощей и гавна), она их коллекционирует и за каждый пакетик такого экзотического чая готова порвать жопу любому. Ну, а Буху это не страшно, страшнее, если он вовремя не сделает генеральную уборку… Присев на табурет, в ожидании окончания работы чайника, Бакуго почувствовал, что ему слишком жарко и сердце бьется уж слишком быстро. Высокое давление? От чайника горячо? А может ВЛюбЛеННоСТь? Он сам не знал, но на всякий пожарный выпил таблетку от давления, так как подозревал во всех бедах его. Но он не знал, что это хуйня еще та. Взяв две большие кружечки, на которых были картины великих художников, на одной был Винсент Ван Гог «Пшеничное поле с воронами» и Франц Ксавер Винтерхальтер «Декамерон», он на секунду залюбовался и вспомнил, что Шото вообще-то тоже художник. И в его голову закралась навязчивая идея одолжить на время (навсегда) одну его картину и повесить у себя в комнате. Вообще их дом сам был неким произведением искусства, даже комната Бакуго с горами мусора и забросанными носками создавали какую-то композицию. Квартира была развешана разными известными картинами, даже пару картин самой Мицуки (но не стоит забывать о висячем ковре в зале). Да, она раньше ходила в художественную школу, но забросила, ибо окружающие не воспринимали ее эмоции. Не так заштриховала — бомбеж на весь этаж. Мицуки пыталась прививать вкус и любовь к искусству нашему герою, и хоть по нему и не скажешь, но он действительно многое знает о творениях великих людей и любит эстетику. Просто он сильный и непробиваемый, жесткий альфач (к тому же и ленивый), поэтому ничего такого прекрасного не творит. Одна из ее картин висит в зале, на ней маленький Кацуки. На малиновом фоне, в кругу цветов, фруктов и маленьких золотистых канареек стоял маленький Кацуки, прикрывая свое маленькие чрево шелком, но маленьких пиструн развивался на ветру. И картина называется «Рождение Бакуго Кацуки». Шото сидел на мягком диване в ожидании чая и своего парня. Но его долго не было, и он решил включить телевизор на музыкальном канале. На этом канале начала играть его любимая песня Селин Дион «My heart will go on». Шото тихо начал подпевать и качаться в разные стороны, совсем забывая о том, что в соседней комнате сидит-пердит Бакуго. Залив пакетики чая кипятком, он решил отправиться в зал, проведать Шото. Через прозрачное бугристое стекло двери, Бакуго увидел картину маслом — Шото кружится на месте и его шатало, как корабль в Атлантическом океане. Бакуго (крадется) тихо подкрался к омеге и приобнял его за талию. И они начали шататься вместе. Шото охуел. Шото промолчал и покраснел, но Кацуки решил запеть: — Near, far, wherever you are I believe that the heart does go on Once more you open the door And you're here in my heart And my heart will go on and on. Шото охуел вновь. И решил спросить: — Так ты умеешь петь? — Не сейчас, тссс, — шепча, провел указательным пальцем по его губам, дабы тот помолчал и не портил момент. Шото в шутку обиделся и развернулся, но ему в голову пришла идея. Бакуго стоял к нему спиной, но омега резко поменялся с ним местами, и теперь он стал батей на диком Западе. — Теперь ты Роза, — после этих слов, он прижался к нему со спины и пока обнимал случайно задел за живое — сосок. И в Бакуге что-то екнуло. Точнее в его друге — Кацуке-младшем, ему стало уж слишком хорошо, он еще рано утром прочувствовал в себе что-то странное, необузданное и дикое. Он нежно отпихнул от себя Шото и помчался в ванную, в надежде, что ему станет легче. Но нихуя, ему стало еще жарче. Тодороки начал переживать, и он подошел к ванной, чтобы узнать все ли хорошо. Но в ответ он слышал рычание, совсем не игривое, а дикое и страшное. Он начал бояться. Взяв волю в кулак, он приоткрыл дверь, и увидел нечто страшное. Он видел зверя, вырвавшегося из клетки. Бакуго несколько секунд как-то странно прожигал его взглядом, прямо как дикая псина, но эта псина не боялась Шото, как огня, все шло по звезде. — К…Кацукиии, что с тобой? Тебе плохо? Таблетки нужны, а скорая? — но его не слушали, было уже поздно. — Уходи, кыш отсюда! 1!!! 11 Шото сначала не понимал смысл этих слов, но когда до него дошло, он побежал в комнату Кацуки, чтобы забрать свои вещи, захлопнув дверь ванной прямо перед носом алЬфЫ. Все-таки ему не стоило заходить в комнату, надо было сразу пиздовать отсюда. — Беги, дебил, — рыкнул Бакуго, и пошел за Шото. Омега не на шутку испугался, и протягиваясь к заднему карману, понял, что канцелярского ножа то и нет, он мысленно дал себе оплеуху. Только он побежал к двери, его поймал Бакуго. АлЬФа взял его, как мешок с картошкой, и кинул на кровать. Шото боялся следующих гействий Кацуки. Бакуго подошел к нему и навис, омега же оцепенел от чего-то, то ли от страха или от неожиданности. Кацуки начал разглядывать его полностью, и гладить его по животу, а после медленно, но уверенно скатывался ниже. Против природы не пойдешь, и Шото, на удивление, начинало нравиться. АлЬфА приблизился к его шее и вдохнул его аромат. У Шото по спине прошел холодок, а НАСиЛЬНик получал экстаз. Омега сглотнул, и впервые почуял запах Бакуго. Аромат ударил в голову, одурманивая, но Шото становилось все страшнее и страшнее, на глазах проступали слезы. Телу было приятно, но остатки разума ненавидели происходящее. Бакуго провел правой рукой рядом с внутренней частью бедра, что отрезвило Тодороки, тот начал снова активно сопротивляться и пинаться. Он звал Бакуго по имени и обзывал его самыми грязными словами, которые от него же и узнал, но тому было все равно. Мозг был затуманен, а прекрасное тело Шото все влекло его и очаровывало. Выбрав момент, он врезал Бакуго по щеке, чтобы тот пришел в себя, но это не помогло. В ответ оплеухе тот зарычал, как дикое животное и схватил запястья одной рукой, и Шото не осталось ничего, кроме как беззвучно плакать и сдерживать стоны. Отголоски души Бакуго кричали ему, что он аморальный даун и так делать нельзя, но душа аЛЬфЫ говорила льзя. Обратив свое внимание с жопы на лицо Шоты, он увидел слезы, но теперь не только шрам был красный, но и все лицо в целом. Он остановился, исцеловал слезы со щек омеги, проведя ладонью по волосам, уже жалея, что не сдержался. Воспользовавшись минутной заминкой Кацуки, Шото вырвался и побежал к двери, дрожащими руками забирал обувь с курткой и схватил ключи Бакуго, чтобы закрыть дверь. Даже в такой ситуации он мог мыслить наперед. Бакуго сдерживался, чтобы не побежать вслед за ним, пока тот выбегает из квартиры. Наконец, терпение кончается, он бежит к входной двери, но та уже закрыта. Шото в это время одевался на лестничной клетке, отходя от произошедшего. Оказавшись на улице, он потихоньку успокаивался, лицо обдувал свежий весенний ветер, а мысли улетучивались. Пришлось закрыть альфу, чтобы он не погнался за ним, Шото знал, что это просто гон, и Бакуго не виноват, но он приходил в ужас от того, что в один прекрасный момент близкий человек может превратиться в такое… Успокоившись, он уже был в роще, ведущей к его особняку. Здесь было мало людей, поэтому он позвонил Мицуки именно сейчас. Он боялся и стеснялся рассказывать о случившимся маме Кацуки, но он нашел в себе силы сообщить, что у Бакуго гон. Мицуки испуганно спросила, все ли хорошо, и он сказал, что он успел убежать, и ничего плохого не случилось. Шото не хотел, чтобы Мицуки думала о сыне плохо. После разговора с женщиной, он медленно добрался до дома и поднялся по ступенькам к двери. Прежде чем постучать в нее, Шото сделал глубокий вдох, и все же позвонил в звонок. Ему открыла горничная. С милой улыбкой она поклонилась, и поздоровалось, но, смотря на Шото, моментально изменилась в лице. Спросив, все ли хорошо, в ответ получила тихое «все в порядке», но она знала, что это вовсе не так. Эта фраза Шото «все в порядке» резала Нину, как нож. Каждый раз, когда Тодороки-младший приходил домой заплаканный или избитый, каждый раз, когда отец ругал его, а тот запирался в комнате и ничего не ел пару дней, Шото говорил, что все в порядке. Но она-то знала, что все совсем не в порядке. И она решила уточнить, что означает его фраза в этот раз, но Шото побежал в свою комнату, и, кажется, закрылся на ключ. Это ее поразило. Обычно, омега ей рассказывает все, как прошел день, спрашивает о помощи, советы. Эта милая бета стала ему второй мамой, такой же заботливой и храброй. У самой нее нет детей, но есть молодой человек, поэтому она так привязалась к Шото. Она все время защищает его от нападок отца, отстаивая его права и свободу. Удивительно, что у нее еще есть работа. Она расстроенно выдохнула и приступила к своей обыденной работе, усердно натирая посуду до блеска, пытаясь не сильно волноваться за омегу. Шото сидел на полу, прижавшись затылком к холодной стене, остужая горячий поток мыслей в голове. Он и на кровать смотреть долго не мог. Стоило ему так довериться человеку, как он предал его. А ведь голос внутри кричал, что никому нельзя доверять! Никому! А он что сделал? Сам виноват. Он понимал, что это физиология, ничего не поделаешь, но теперь Бакуго совершенно не хотелось видеть. Тодороки хотел порисовать, но вспомнил, что оставил портфель у альфы. Снова вспомнил, как не успел выбежать. Как его схватили. Страх накатил в который раз, и Шото беззвучно заплакал. Да, ничего не случилось, он цел, ничего не болит, но сам факт того, что что-то могло произойти, заставлял трястись. Ему было не в первой беззвучно содрогаться в слезах. Еще год назад он делал так почти каждый день. Каждый чертов день. Сначала умерла мама, потом издевательства в школе, потом наезды отца. Он привык. Но Бакуго спас его от всего. И он же стал причиной новых слез. Тодороки надоело это все, поэтому он встал и, шаркая ногами, добрел до стола с аптечкой. Он достал успокоительное со снотворным, запил все не молоком и стал надеяться, что утром он проснется и забудет обо всем плохом, снова пойдет в школу, отдаст открытку Тамаре Ивановне и будет счастлив. На кровать он даже смотреть не мог, просто улегся на мягком и чистом ковре, раскинув руки и ноги в разные стороны. Постепенно его голова опустошалась, веки стали тяжелыми, Шото заснул. Самое прекрасное чувство — когда ты лежишь, знаешь, что есть еще много дел, но забиваешь на все и просто спишь. Как же он долго мечтал о таком… Пока Шото забылся, Бакуго грызла совесть. Он увидел, что Тодороки забыл портфель, и словно в бреду он достал из него шарф и принюхался к аромату свой любви, а голову снесло снова. «Как же мерзко», — думал Бакуго, когда расстегивал джинсы и шел в комнату. Но ему было уже все равно, после всего, что он натворил. Одним грехом больше, одним меньше, он провел пальцами по стволу, прижимая серую ткань к шее и лицу, пытаясь закрыть горевшее от стыда перед самим собой лицо. Ему и раньше не особо нравилось это занятие. Ну, то есть… Чисто с моральной точки зрения ему не нравилось такое. Но что поделать? Спустя пару минут нехитрых манипуляций Кацуки с шумным выдохом кончил, чуть не задев шарф. Ненадолго очнувшись от наваждения, он быстро прибрался в комнате, как смог, ибо, посмотрев на часы, представил, как будет на него орать мать, которая должна была прийти уже через десять минут. Он убрал вещь Шото обратно, мысленно извиняясь, и пошел умываться. Такое с ним впервые, не понятно, что делать, как с таким справляться. Конечно, он знал, что это гон, тут любой камушек старше 10 лет поймет. Но как себя контролировать (никак). Приведя себя в порядок, он сел на кухне и стал ждать (смерти) маму. Она как раз поднималась по лестнице, так что Бакуго мог слышать ее шаги и считать секунды до своей смерти, ибо он был почти уверен, что Шото уже ей обо всем рассказал. Мицуки уже сталкивалась с неуправляемыми спермобаками в пубертате в квадрате, в свое время пиздила своего мужа. Она аккуратно открыла дверь, в нос ударил сильный запах. Взяв всю свою жесткость и силу в кулак, Мицуки позвала сына, а потом нашла его на кухне. Он пытался вести себя, как обычно — пил чай, поздоровался с матерью и попытался спокойно улыбнуться (выглядело страшно). Мицуки спросила, все ли хорошо, а когда заметила все еще не спавший стояк, напрямую жестко спросила, не наделал ли он чего такого. От такого вопроса Кацуки снова вспомнил, что было час назад. Все стало только хуже, стояк заныл, а он, сжав руки в кулаки под столом, давя ногтями до крови, пытался вести себя спокойно и ответить на вопрос. Он сказал, что ничего не сделал, но потом ему резко стало хуже. Еще и еще. Глаза забегали, просто сидеть стало невыносимо. Мицуки его выслушала, поняла, что тому совсем плохо, и, когда тот уже попытался встать, дала ему в ухо так, что он упал. Пока он валялся в ахуе, омега достала из сумки запечатанный шприц с содержимым внутри, раскрыла его и вколола в бедро. Бакуго заныл от боли в голове и ноге, но быстро заснул. Мицуки облегченно вздохнула, погладила его по лбу и потащила на кровать, удивившись, что дома так чисто. — Бедный мой мальчик, — прошептала она, заводя будильник на следующие три часа, чтобы сделать новый укол Бакуго, и ушла к себе смотреть «Рен ТВ». В головушках двух горе-любовников царила пустота и покой. Тихо сопя, так далеко друг от друга, они не знали, что дышат с одним темпом. И у них обоих были свои ангелы хранители — Мицуки и Нина. Шото ничего не снилось, он просто видел перед собой черное пятно, ни о чем не думая, словно плывя где-то. Сквозь сон он слышал свое имя. Такой нежный и ласковый голос звал его, нельзя было игнорировать. Он приоткрыл глаза и вздохнул, увидев, что на улице светло. «Кажется, я проспал школу», — облегченно подумал Тодороки. И когда он проснулся, тогда и сообразил, что его действительно зовут. Нина, услышав шум в комнате, просунула бумажку и конфетку под дверью, надеясь, что Шото заметит, и ушла на кухню готовить ужин для обитателей этого пустого дома. Омега еще не совсем хорошо соображал, видимо, не надо было смешивать успокоительное со снотворным. Встав, он облокотился об кровать и проверил телефон. Оказалось, что сейчас все еще вечер, и он не проспал школу. Шото уже хотел лечь спать дальше, но увидел рядом с дверью какие-то вещи. Подойдя ближе, он смог прочитать то, что было написано на бумаге: «Когда станет лучше — выходи, я приготовила торт. Надеюсь, с тобой все хорошо, Шото». Не трудно было догадаться, кто это написал. Это милое послание очень подняло ему настроение, Тодороки в очередной раз убедился, что очень любит Нину. Он быстренько привел себя в порядок, чтобы не волновать омегу, и вышел из комнаты, кушая конфетку и направляясь на кухню. На удивление он еще даже не вспомнил о событиях, произошедших ранее. Заметив Шото, высокая девушка отложила нож в сторону и подошла к еще ребенку, по ее мнению, чтобы обнять. Она понимала, что у него на душе и всегда поддерживала, помогала, как могла. Сейчас Шото, в который раз за свою жизнь, прижался к ней и смотрел на пшеничные длинные волосы за спиной, словно отпуская все плохое, что было раньше. Такие объятия помогали в тысячу раз лучше всяких психологов. От нее приятно пахло яблоками и выпечкой. Шото раньше никогда не замечал запаха людей. Это было странно, но ему нравилось. Через минуту они присели на диванчик, и Нина мягко спросила, как прошел день и чаепитие. Шото не хотел рассказывать, что произошло, поэтому соврал, что на чаепитии его просто в очередной раз обидели, отобрав сумку, но ничего страшного не случилось. Горничная бы поверила, если бы не чувствовала запах какого-то альфы от Шото. Это ее сильно напрягало, поэтому она ненавязчиво хотела узнать, нет ли у Тодороки кого-нибудь. Шото сразу раскраснелся, то ли от воспоминаний о неловком случае, то ли от слова «парень», поэтому сказал, что никого у него нет, соскочил с сидения, украл кусочек торта со стола и убежал обратно в комнату. Но для Нины такой реакции уже было достаточно, чтобы все понять. Оставалось лишь надеяться, что Шото пришел с заплаканными глазами не из-за него. В глазах Нины Шото был совсем ребенком. Тот сидел на подоконнике, ел торт и выбирал, какую книгу прочесть в этот раз. Выбор пал на «Цветы для Элджернона». Давно он хотел прочесть эту книгу, но руки все никак не доходили. Да и сейчас он не особо хотел что-либо читать, но заняться чем-то нужно было. Он улегся на кровать и открыл книгу, но тот час желание снова отпало. Не оставалось другого выбора, кроме как заснуть. Сначала он пошел мыться, дабы смыть с себя следы сегодняшнего дня, но и в ванной все шло не так. Он проводил руками по тем местам, где его касался Кацуки. От этого он немного возбуждался, что было крайне странно. Но мальчик наш был очень высоких моральных принципов, так что он быстро домылся, не обращая внимания на чуждые чувства, и ушел спать, игнорируя желания тела. И вот он выключил свет, накрылся одеялком и закрыл глазки, думая, что скоро наступит новый чудесный и спокойный день, но нет! Те места, где бывали руки Бакуго (а особенно странный и страшный выпирающий бугорок в штанах) стало жечь, как огнём. «Можно не надо…» — думалось Шото. Но телу было плевать на мольбы, как когда-то телу Бакуго было плевать на его разум. Шото укутался в одеяло, как гусеница, чтобы не давать воли рукам, но испорченная интернетом фантазия представляла своему обладателю самые качественные подборки интересных вариантов развития событий сегодняшнего дня из личной коллекции. До этого Шото никогда ничего такого про Бакуго не думал. Тем более не представлял себя с ним. Под одеялом стало слишком жарко, поэтому он откинул огромный кусок ткани. Шото спал в сорочке, а та прекрасно открывала вид на маленький выступающий *огурец*. Руки покалывало, а щеки раскраснелись так, что Шото казалось, что они уже светятся в темноте. Бакуго касается его шеи носом, шумно выдыхая горячий воздух, а у Тодороки мурашки от этого по коже. Он лижет кожу там, где натягивается струнка сухожилий и нежно прикусывает, Шото же вздрагивает и пытается вывернуться. Уже и не понятно, фантазии это или явь. Темно, горячо и даже влажно. Неужели и с чистым непорочным Шото случилось такое — впервые встал член. Как же это вышло? Днем плакал от таких событий, а ночью уже возбуждался от этого. Как бы там не было, как только он залез пальчиком туда, куда не надо, он остановился и побежал в ванную, чтобы смыть следы позора. Да уж, после этого ему пришлось всю ночь зубрить биологию (пестики и тычинки) и проглатывать все книги, которые он откладывал последние несколько лет. Но на удивление утром Шото был свеж, как огурчик, и был готов к труду и обороне. Как и всегда он собрал свой портфель, взяв пенал с сотнями канцелярских принадлежностей, дневник и пару тетрадок, так как учебники им выдавали чисто для вида. Портфель пришлось найти другой в недрах шкафа, при том нашлась пара носочков с утятами, которые бесследно пропали пару месяцев назад. Надев на себя какую-то мешковатую одежду и прекрасные носочки (а как известно, хорошие носочки — залог успеха), он покушал овсянку и отправился в школу, морально готовя очко к новым приключениям и стрессу. В школе он не заметил ничего необычного. Все те же лица, такой же шум. В их классе всего 16 человек, но шум стоит такой, как будто в одном кабинете все 30. Омеги зубрили материал по астрономии, надеясь, что выделятся на уроке красавца-учителя. Альфы сидели у одной задней парты и спорили на что-то, а другие дети где-то пропадали. Шото сидел за своей партой один и радовался, что Бакуго в этот день не было в школе, ибо после всех предыдущих событий смотреть альфе в глаза Тодороки просто не мог. На перемене между пятым и шестым уроком Шото решил зайти в туалет, чтобы посмотреть на свое личико. Поднялся на четвертый этаж, уже взялся за дверную ручку, как услышал свое имя из поганых уст. Он повернулся, чтобы убедиться, что сейчас правда начнется пиздец. И Шото не ошибся. Увидев ненавистное лицо, он бросился в туалет, чтобы спрятаться, но Диму (все Димы пидорасы) не смущало то, что это туалет не для его пола. Шото закрыл дверь и подпер ее всем своим телом, молясь, чтобы он поскорее ушел, чтобы каким-то чудом здесь рядом оказался Бакуго. Но его здесь нет. Как в старые добрые времена придется справляться самому. Сердце готово было покинуть его грудь, шестое чувство орало, что ему пизда, да и Шото понимал, но продолжал сдерживать своим пятидесятикилограммовый тельцем бычару, навалившегося на дверь. В итоге альфа через пару секунд уже оказался в туалете, один на один с омегой. Он не трогал его почти весь учебный год. Разве можно было надеяться, что все пройдет так же гладко до конца? — Давно не виделись, ТоДоРоКи, — с дьявольской улыбкой поприветствовал своего любимчика для издевательств (раздевательств). Это было давно, но не так давно, чтобы считать это за Вьетнамский флешбек. Димочка любил Шото, но по-своему, странно и необузданно. Димас как-то пытался за ним ухаживать, делал какие-то подкаты, специфичные, пошлые, но Шото был не преступен, как ледяная крепость. Дима вообще очень агрессивный мальчик, думал, что ему все сразу достанется, но очень скоро ему пришлось закатать губу обратно и спрятать свой член. Однажды банда его друзей во главе с Бакуго и Никитой плохо подшутили над Шотой. И так получилось, что очень плохие шутки у них вошли в привычку. Вы уже тысячу раз слышали эту легенду, но не помешает прочитать это еще раз. Сначала Диме такие дела не нравились, но позже он нашел в них утешение. Как бы месть, а еще он мог трогать (!!!) Шото, пускай и насильно. Но вскоре Шото стал защищать Бакуго, а ненависть к нему у Димы стала расти геометрической прогрессии. Дима схватил руку омеги и сжал ее, чуть ли не ломая. А Шото молчал. Ему так не хотелось, чтобы все повторялось. Смысла разговаривать не было. Он молчал и злостно смотрел на мерзость, что стояла перед ним. Альфа не привык церемониться, поэтому подошел вплотную к Тодороки, прижал его к холодной кафельной стене и опустил руку к бедру омеги. На него свалились флешбеки вчерашнего дня, паника стала нарастать, слезы собирались устроить дождь. Шото глубоко вдохнул и пожелал, чтобы этот день скорее кончился. И впервые за долгое время захотел умереть. Прямо здесь и сейчас. В это время альфа одной рукой взял Тодороки за волосы, а другой начал нагло лапать за жепу. Как же мерзко было на душе Шото! Но как только пальцы коснулись ребер, он не выдержал и заплакал. Наивный Дима решил вытереть слезы, но омега не растерялся и укусил его так, что почувствовал вкус крови. Лицо того мгновенно исказилось. Шото вырвался из мерзких для него объятий и побежал из этой комнаты вниз, туда, где сидела Фаина Георгиевна — вахтерша и защитница справедливости. Разозленный альфа, конечно, побежал следом. Шото мог слышать свое сердце, каждую секунду казалось, что сейчас Дима догонит его и толкнет с лестницы. Но оборачиваться было страшно и опасно, он просто бежал и надеялся, что все обойдётся. Тяжелые шаги огромных ботинков стучали по кафелю ступенек, словно отмеряя секунды до кончины омеги. — Эй, Кетчунез, стой! — прокричал Дима, пытаясь сбить его с толку. Крови на руке почти не было, наверное, Тодороки просто поцарапал клычком, но боль от укуса была сильной. И вот, Шото добежал до дверей школы, где всегда стояла его защитница. Он встал рядом с ней, зная, что на чьих-то глазах альфа ничего не посмеет сделать. Так оно и оказалось, Димас лишь злобно посмотрел на Шото, обещая взглядом скорую смерть, и ушел в другом направлении. Фаина, старая, но сильная альфа, заметила этот взгляд и спросила, все ли хорошо. Тот, как и всегда, ответил, что все хорошо. Особенно часто он бегал за помощью к ней в седьмом классе, когда в их коллективе царил пубертат, когда его пытались щипать за жепку, а он уж «слишком» агрессивно отвечал дракой и оскорблениями обидчиков. Почему же его так невзлюбили??? Потому что он не собирался быть ущемленным и пытался отстаивать свои права. Вот так. Шото решил идти домой от греха подальше. Оделся, пока шел урок и было тихо, и ушел. Пока Шото добирался до дома пешком и ловил флешбеки прошедших дней, Бакуго лежал овощем и терпел уколы в попу от самой красивой и хорошей медсестры — мамочки. Три раза в день Мицуки Кормила и поила свое дитя, чтобы он не помер от возбуждения и голода. Пичкала его настолько сильными таблетками, что его стручечек почти не мог стоять. По-другому нельзя, Мицуки ведь одна не справится с Бакуго на максималках. Сбежит из дома и все. Зато ему снились хорошие сны… Но его никак не покидало чувство тревоги. Под вечер Мицуки позвонила своему мужу в Японию рассказать, что их малыш уже вырос. Масару нервничал, ну как же его слабенькая и нежная жена будет с неуправляемым сыном, но так же был и рад. Поэтому пожелал омеге удачи и пошел открывать припасенную на конец командировки бутылку сакэ. Тяжелый день сменился не менее тяжелым вечером. Шото еще никогда не было так тяжело. Даже когда его просто все эти годы обижали, ему не было так больно. А сейчас, когда рядом нет любимого, да и этот ЛюБиМый сам пытался ему навредить, когда после долгого спокойствия снова начались издевательства, Шото не выдерживал. Он сидел и рисовал какие-то глаза в своем скечбуке, а потом карандаш затупился. А Шото очень не любил тупых людей и карандаши. Поэтому он залез в недра своего ящика под столом и нашел канцелярский нож — своего давнего друга, о котором он забыл на долгое время вообще. Он взял в свои пальчики свой маленький чистый и невинный (пока что) ножичек и поцеловал его. Взяв чистую пижаму из шкафа, он бросил свой незаконченный рисунок и пошел в ванную. Набрав себе горяченькой водички, и бросив одну из бомбочек наполовину розовую, наполовину голубую с запахом спелой ежевики из личного запаса ВМФ РФ, он снял с себя черные свободные штанишки, открывая своему любовнику на этот вечер, ножичку, прекрасный вид на беленькие трусишки с лотосом. Потом он снял майку, оголяя белую грудь и живот с еле заметным прессом. У него был маленький животик, небольшой жирок на ляжках, но это выглядело мило, хотя Шото это абсолютно не нравилось. Сняв остальное белье, он снова недовольно оглядел свое тело, а потом начал плавно опускаться в воду. Ногам было очень тепло и приятно, но для нежной кожи промежности и животика вода была слишком горяча, так, что Шото не сдержался и шумно выдохнул. Опустившись до конца, он позволил себе тихий стон, привыкая к горячей цветной жидкости. Бомбочка медленно растворялась, так же как и мысли Шото. Он растянулся в полный рост, в первый раз за день расслабляясь. Вода постепенно становилась фиолетовой, от нее исходил приятный запах. Шото довольно редко позволял себе вот так расслабиться. Только в крайних случаях, когда нервы сдавали, он изолировался от мира в ванной и успокаивался. Уменьшающаяся бомбочка плавала где-то около ног омеги, щекоча пузырьками пяточки. В такие моменты Тодороки действительно любил жизнь, этот способ помогал ему снова ее полюбить после больших проблем. Шото выдавил немного шампуня с кофейным и мятным запахом себе на ладонь и начал мыть голову. Пена была везде: в воде, на голове Шото, он даже ненадолго забылся, в голову не лезли мерзкие мысли, наоборот, в ванной ему всегда приходили прекрасные идеи для искусства. Он даже придумал стишок: «Я не понимаю, почему так. Я плачу всегда, вся жизнь моя ими облита. Облита кровью и слезами, злоба царит в моем сердце. Так странно, что все хорошее в жизни было забыто». Пускай творчество и помогает справиться с плохими мыслями, иногда оно из них и появляется. Часто прекрасное рождается из боли. Шото опять заплакал и вспомнил о своём друге — ножичке. Он не хотел возвращаться к началу, но не мог бороться с диким желанием себе навредить. Он окунулся в воду с головой и пробыл без воздуха очень долго. Слезы не текли под водой, что немного его утешало. Когда он вынырнул, сердце билось, как бешеное, он дышал глубоко и часто, вцепившись руками за края ванны. Красные волосы облепили его лицо, напомнив о классном виде крови. Время пришло. Рука сама потянулась к черному ножичку на полочке рядом с баночками и кремами. «Давно не виделись» — подумал Шото, как-то грустно и ностальгирующе смотря на нож. Крепко взяв его в правую руку, он классически решил побаловаться с левым запястьем. В уже тепленькой воде, в которой не было пены, он мог видеть свое тело, те места, где его трогал Бакуго. Он стал медленно водить ножом по белой коже, нежно, играясь, не оставляя следов. А в следующее мгновение нанес резкий порез на запястье. У него не было каких-то мыслей о суициде, просто решил отвлечься, снять напряжение, но не рассчитал силу и резанул куда глубже, чем рассчитывал. Шото выругался про себя, но не стал ничего делать, продолжил домываться, не задействуя раненую руку. Закончив тереть свою кожу губкой, он лег в ванну и лежал довольно долго, рассуждая и думая, зачем он вообще вредит себе. Так забавно, ведь ему и так достается, а он делает еще хуже. Шото пришел к ответу, что ему просто захотелось. Хотелось как-то расслабиться, развлечься, поэтому и вредил себе. А что если Никита, Дима да даже Бакуго тоже делают с ним все это только чтобы отвлечься от проблем и повеселиться? Такая мысль лишь рассмешила Тодороки, хотя это, скорее всего, была правда. Он пролежал в воде, пока она не стала еле теплой, но Шото уже было холодно. От холода кожа покрылась неприятными пупырками, соски затвердели, а все его шрамы на руке стали видны, как меридианы и течения на карте мира. Фиолетово-красные полосы испещряли всю его левую руку, особенно часто располагаясь на запястье, а ближе к локтю редея. Они были и совсем тоненькими — от котят, с которыми он играл, до глубоких. А теперь в его копилку добавился новый — алый, уже затянувшийся очень нежной оболочкой, который немного стал болеть. Боль во время процесса была сладка, но так мимолетна и непонятна. А теперь она ничего не доставляет кроме сожаления. Но ему уже как-то все равно. Шото вылез из ванной, укутываясь в мягкий пыльно-розовый халат, перед этим обрабатывая рану перекисью и забинтовывая, чтобы не превратить этот цвет в классный, а потом в некрасивый коричневый. Кровь так прекрасна, когда свежа, но старея, становится коричневой и мерзкой. Хороший шанс терапии от стресса. Но теперь появилась надежда, что новый день будет лучше, а все дурные мысли выбились из головы. Нина, как и всегда по четвергам проводила плановую уборку по третьему этажу, где и обитал Шото. Когда оный вышел из комнаты, она проскользнула в его комнату, ничего стараясь не трогать. Ей нужно было просто собрать грязные вещи омеги и отнести в стирку, а еще помыть ванну, зеркала и пол, она бы без каких-либо проблем так и сделала, если бы не одно любопытное пятно на полу. Что-то алое и маленькое, что размазалось по кафелю, когда она случайно наступила. Горничная сразу поняла, что это кровь, и что Шото снова начал то, с чем она так яростно помогала ему бороться. Нина забрала вещи в корзину, сделала все дела, а выходя с грустью посмотрела на аптечку, стоящую под кроватью Шото. Она больше не могла терпеть. Как можно быстрее закончив все поручения, горничная спустилась на второй этаж в кабинет Энджи Тодороки твердым намерением если не наорать, то хотя бы отчитать ЗаБотЛиВоГо отца. Постучавшись, она зашла в кабинет своего босса. Тот посмотрел на нее удивленно, но вскоре снова сделал свое ебало каменным и спросил в чем дело. — Господин Тодороки, вам не кажется, что с вашим сыном что-то не так? Я вижу, ему плохо, его обижают в школе, но он не хочет вас беспокоить и жаловаться. Он же еще ребенок, он омега, не может себя защитить, сделайте же что-нибудь! — из спокойного и злобного тона ее голос сорвался и стал чуть ли не молящим. Она очень любила Шото, хотела лучшего для него. — И что же я могу сделать? Пускай сам разбирается со своими проблемами. Все его братья и сестры сами решали свои дела, он что особенный? — Энджи эта Нина уже начинала раздражать, но так как она заботилась о Шото, он терпел ее выходки и не увольнял. — Может, переведете его в другую школу? Это не трудно, а он сможет начать все сначала и жить спокойно, — тихо продолжила горничная, понимая, что ее, скорее всего не послушают. — Что же, я приму меры. Можете быть свободны. Как и всегда Нина ничего не получила от разговора с Энджи. Но он хотя бы выслушал ее. Она ушла домой в подавленном настроении, волнуясь за Шото. Она как девушка, которая на много старше Шото, не понимала, зачем он режется. Они очень разные во всех отношениях. У нее тоже жизнь не сахар, но ей и в голову никогда не приходило с собой делать что-то такое. Когда она пыталась спросить его его об этом, Шото лишь отшучивался. Нина чувствовала себя такой слабой. Как же тяжело видеть, как страдает дорогой человек, но не мочь помочь. Она надеялась, что хоть кто-нибудь сможет. Два дня Шото никто не трогал, молитвы бедных Нины, Шото и Кацуки были услышаны. Шото относительно спокойно сидел на последней парте и был тише воды и ниже травы. Ходил на крышу и кушал, старался налегать на учебу, чтобы отвлечься от ехидных взглядов одноклассников. На самом деле на него уже давно никто не смотрел так. Это было в 7-9 классах. Сейчас интерес к его персоне сильно упал, лишь пару олдов до сих пор чтили традиции и чморили изредка Шото. Когда рядом не было Бакуго. Просто паранойя Шото не давала ему покоя, ему чудились взгляды и шепот за спиной. Воскресенье для обоих наших героев прошло пусто, так как они оба были как овощи. Бакуго становилось лучше, он даже решил поучиться немного. И тогда он вспомнил, что сделал. Было стыдно, да, он ненавидел признавать свои ошибки, но он действительно вел себя, как гандон. Нужно было срочно извиняться, поэтому он отправил Шото Вконтакте стикер с сердечком из «Славик» и снова выпал из реальности, ибо разум его мог работать только в течение нескольких часов, остальное время — желание присунуть, которое настойчиво подавлялось заботливо предоставленными мамочкой лекарствами. Ну, просто спать и есть было лучше, чем делать что-то непоправимое и глупое. А после выходных… Шото уже подрасслабил очко и не пытался слиться со стенами, избегая людей. Они с Деку тихо сидели вместе, обсуждая новую серию какого-то аниме. Шото со своей подозрительностью постоянно следил за всем классом, подмечая малейшие изменения в настроении и виде дноклассников, чтобы если что быть готовым бежать. Он заметил, что Дима украдкой смотрит на него, но такое было часто, поэтому нечего было бояться. Что было странно — так это то, что в кабинете ни на одной перемене не было его любимых товарищей — Никиты, Дани и Маши Розиной. От такого увлекательного занятия его отвлекла староста класса — Оля Уранова. — Шото, учителя волнуются, что твоя успеваемость падает. Почему ты вчера ушел с уроков? — начала крутиться вокруг него и показывала журнал с его оценками, где пятерки медленно сливались в четверки и тройки. Шото молчал, ему уже было немного похуй на учебу. За эти 10 лет он просто возненавидел школу и большинство людей из нее. Он любил учиться, читать, учить языки, психологию, но как же глупо оценивать все это по пятибалльной шкале, хвалить или наказывать ребенка не за его знания и желания и за цифры в дневнике. Он нежно послал ее в столовку, чтобы та не лезла, и обещал подойти к учителю, чего, конечно, не собирался делать. Оля была очень милой и доброй, но Шото она очень быстро надоедала. Мидория удивился, почему же Тодороки такой раздражительный и молчаливый сегодня. Но не стал что-то узнавать, ибо и его Шото послал бы в столовку. За несколько лет их дружба сильно ослабла. Если раньше они были подружками-печенюшками, то сейчас они просто сидят вместе и перекидываются парой фраз, две трети которых говорит Деку. Но он уже привык. Даже если они и почти не говорят, они продолжают беспокоиться друг за друга и помогать. Дружба — это не разговоры. Главное — чтобы они помогали и любили друг друга. После биологии, на которой Шото впитывал каждое слово учителя, омеги пошли на свою излюбленную крышу, чтобы покушать. У Деку была котлетка с пюрешкой, а Шото ел спаржу, немного подворовывая у соседа пюре. Шото беспокоило то, что теперь он был почти беззащитен. Не было рядом его Бакуго, который и пальцем не позволял дотронуться до своего сокровища. Он остался наедине со своими страхами и змеями. «Давненько мы не веселились» — крутилась в головах старых обидчиков мысль. Шото чувствовал, что скоро случится что-то плохое. Ему было жарко и тревожно. А мысли Тодороки летали совсем далеко от этого места, в доме Кацуки. Пускай, он и обижен на альфу, и напуган, но даже так Шото волнуется за него. Все-таки Бакуго тоже не сладко пришлось. Шото допивает свой сок и встает, смотря на голубое, но еще холодное небо, подставляя лицо пробудившемуся от долгого сна солнцу, остужая голову. И этот момент, когда его мысли заняты только одним человеком, прерывают четыре человека, ворвавшихся на крышу. Обычно никто, кроме двух заучек-ботанов-омежек не приходит сюда, но сегодня и так слишком странный день, Шото даже не удивился. — У вас тут своя тусовка, да? Не против, если мы присоединимся? — приторно-сладким голосом спросил брюнет, держащий в руке вилку. Деку сразу почуял что-то очень плохое, поэтому попытался найти пути бегства, но они на крыше, а путь к лестнице преградила компания. Из беты, омеги и двух альф. Пока остальные из компании ходили около ребят, один из них резко побежал на Тодороки, сделал подсечку так, что Шото упал очень близко к краю крыши. Шото не ожидал, что на него нападут так резко, но сразу сориентировался и попытался подняться на ноги. Адреналин добрался до сердца, то стало стучать, как бешеное, а Шото оставался спокойным. Но подняться ему не дали, наступив ногой на грудь, выбив из легких воздух, а Шото сразу схватился за нее, пытаясь убрать. Больно не было, но он никак не мог встать и вдохнуть полной грудью. Даня подошел к своему другу и положил руку на плечо, сжав и взглядом говоря: «Полегче». Пока Никита отвлекся, омега подал Деку взгляд, чтобы тот бежал. Он не растерялся и рванул из всех сил, надеясь найти помощь. У входа стояла Маша, но она не стала почему-то его останавливать. Никита убрал ногу, а Шото со всей силы ударил ему точно под колено, выбивая из равновесия и пытаясь скорее убраться отсюда. Бета это заметил и схватил Тодороки за руку, разворачивая и бросая обратно к компании альф, победно улыбаясь. Эта ситуация забавляла их. Разозленный Никита схватил падающего омегу за волосы, вырывая парочку, тот повис на них и пытался вырваться, но кожа на голове так болела… — Не смей на нас так смотреть, кусок дерьма. Почувствовал себя сильным и крутым, прячась за спиной Бакуго? — со злобной ухмылкой спросил он, наблюдая, как выворачивается и шипит Шото, пытаясь ослабить боль. В это время бета, которого взяли просто за компанию, подошел и, надменно посмотрев в лицо Тодороки, ударил его по ребрам. Он забыл про волосы и согнулся от боли, мечтая, что скоро все кончится. Шото ненавидел себя из-за своей беспомощности. Из глаз потекли слезы, но он не проронил ни звука, лишь злобно смотря на этих людей с немым вопросом. А потом спросил: «Вы ебанутые?», окончательно выводя их из себя. Никита бросил его, тот упал, а альфы и бета стали бить его по ребрам, имея цель доставить боль и помучать, но не вредить сильно здоровью. Розина стояла и ничего не могла сделать, ей было больно на это смотреть. Она любила Тодороки, но боялась, что над ней будут издеваться так же. Маша надеялась, что этот медленный Миша скорее приведет кого-нибудь. Хотя кто тут поможет-то? Шото защищал себя руками, как мог, но получалось плохо. Он смог дотянуться рукой до канцелярского ножа, заточенного идеально, и выбрав нужный момент, резанул одного из них со всей силы. Без разбору он махал ножом так, что от него, наконец, отошли. У Дани из ноги хлестанула кровь, как раз там, где нога была открыта от брюк. Главный из них выбил ногой у Шото нож и ударил по лицу. Он уже ничего кроме боли и отчаянья не чувствовал. Ах, да. Ненависть и ярость. Но вместо криков он смог выдавить из себя лишь хриплый голос. Лежа рядом с краем крыши, он задал главный вопрос, мучавший его уже несколько лет. — Зачем? Розина стояла и уже просто рыдала. Ей было все равно, что с ней случится, она решила защитить свою любовь, которая даже не догадывалась об этом. Отойдя от своего поста, где она должна была стоять на шухере, она побежала к Шото. Подняв с пола отброшенный нож, она окликнула своих дРуЖкОв, а те уже испугались, что кто-то идет, напряглись. — Отойдите от него! — прокричала Маша, направляя на них нож. Пацаны не поняли и спросили ее, не сошла ли она с ума, но в ответ получили лишь угрозы. Они никогда не видели Розину такой яростной. Вечно спокойная, умная и преданная, она сейчас в слезах грозилась сдать их своим родителям — полицейским. А сам Шото уже не соображал, лежал и старался не шевелиться, он даже не заметил, что этот день становится все страннее и страннее. — Всего один звонок, и вам конец. Если попадете за решетку — у вас не будет будущего. Им ничего не оставалось делать, кроме того как уйти, матеря про себя предательницу и Шото. Маша знала, что потом очень пожалеет об этом поступке. Но еще больше она бы мучилась, если бы не помогла Тодороки. Дождавшись, пока звуки шагов на лестнице полностью стихнут, она подошла к избитому омеге и поднесла к его губам бутылку воды из сумки, что всегда была с ней. Слезы все не хотели останавливаться, она словно чувствовала на себе, как горит правая щека Тодороки, как ему больно дышать. Она спрашивала такие вопросы, с помощью которых можно было понять, есть ли перелом. Шото хоть и был почти в отключке, смог ответить, что его тошнит (это от того, что он поел перед избиением), что больно, но не на столько, чтобы сдохнуть. Он разрешил Маше обтереть его лицо. Ну, как разрешил? Еле как кивнул. Она дрожащими руками достала влажные антисептические салфетки и обработала ссадину на лице, радуясь, что вообще так близко к нему, что может прикасаться. Но внутренне дала себе пинок за такие мерзкие мысли, ведь человеку было плохо, а она тут радуется. Вот она немного успокоилась, но когда приподняла рубашку, чтобы посмотреть, нет ли деформаций, снова тихо зарыдала. Все ребра Тодороки были буро-фиолетовыми. Она склонилась над ним, осматривая живот, но он был в порядке. Синий ореол на ребрах как бы окружал белый живот. Хоть подумали мозгами и не били по нему. Перелома точно не было, это немного ее осчастливило. Через пару секунд Шото снова проснулся от того, что почувствовал, как что-то теплое скатывается по его щеке. Он приоткрыл глаза и увидел Машу. Она начала судорожно рыдать и тихо извинялась за то, что не помогла раньше. Говорила, что боялась, так сильно просила его о прощении. Шото то просыпался, то снова засыпал, постоянно находясь в полудреме. Все это действо заняло около трех минут, а потом пришел Деку с медсестрой. Та ужаснулась, бросилась помогать Шото, но тот уже совсем уснул. В медпункте рядом с Шото постоянно находились Маша Розина и Деку. Деку очень волновался за друга и проклинал молодую и неопытную медсестру за то, что сидела в столовке, а не на своем посту, Деку ее очень долго искал. Но одновременно он ее боготворил, ведь она очень хорошо выполнила главную свою работу — помогла Шото. Он спал, но с ним все было хорошо. А Розина сидела рядом с ним и наслаждалась тем, что могла вблизи на него смотреть и держать за руку. Это такое странное чувство. Она знала, что это неправильно. Неправильно то, что она может наслаждаться Шото, пока ему плохо, неправильно даже то, что она вообще любит его! Это сжирало ее изнутри, заставляя себя презирать. Они просидели так несколько часов, но Шото так и не проснулся, поэтому их выдворили из палаты, а Маша, напоследок чмокнув омегу в лоб, отправилась домой, так и не оставшись на последние уроки. Об этом происшествии знала только классный руководитель, медсестра и, собственно, участники всего этого действия. Как бы учитель и медсестра не пытались выбить из ребят информацию, они молчали, как партизаны. Шото написал им Вконтакте, чтобы они никому не говорили об этом случае, а сам не хотел говорить об этом, не хотел шумихи, полиции. Даже когда ему написал Бакуго, чувствовавший очком, что с Шото что-то не так, он отшутился и сказал, что балдеет, ни с кем не ссорится, хорошо кушает и вообще пошел нахуй, Кацуки. Странно, но Тодороки вообще странный, так что, ничего такого в том, что он молчал — нет. Прошла неделя, Шото лежал дома и лечился, а Энджи Тодороки наконец принял решение, способное помочь сыну. Осталось недолго. У Бакуго гон прошел, но он очень попросил мамулю полежать еще недолго дома. Каждый день он писал Шото и скидывал ему высокоинтеллектуальные мемы, но тот не отвечал, даже не читал. Это било по самолюбию альфы, но он понимал Шото. Если бы его чуть не изнасиловал другой человек, он бы въебал ему. Но Шото не отвечал не от того, что не хотел, а потому, что не мог. Целыми сутками он мог просто спать, восстанавливая свое здоровье. Батя хотел устроить скандал, но так как сам Тодороки-младший не хотел, тот забил на разборки, просто нанял врачей на дом. В последний день своего отпуска Бакуго вспомнил о портфеле Шото, который спрятал в шкаф от мамы и самого себя. Преодолев силу притяжения кровати, он поднялся и открыл шкаф, в котором что только не хранилось. Стопка книг внизу, одежда с выпускного в девятом классе, где он впервые набухался, самая модная в мире одежда на полках: трусы отдельно, носки отдельно, на верхней полке штанишки. И вот оно, главное — портфель Тодороки. И шарфик, лежащий на нем. Бакуго вспомнил, какие ужасные вещи он творил с этим теплым шарфиком, ужаснулся, а совесть не позволяла отдать шарф вот так, ему пришлось идти в ванную и стирать шарфик ручками, чего он не делал последние несколько лет. Прополоскал ткань с самым лучшим, что был в его доме кондиционером с запахом орхидеи. У Мицуки были хорошие связи в Фаберлике, ей доставалось все самое лучшее со скидкой 20%. (Заказывайте на Фаберлик с промокодом «азазаза тупо флекс» и получайте ошеломляющие скидки!) Повесив шарфик сушиться, Кацуки вернулся в комнату, чтобы продолжить свои приключения с рюкзачком Он был черный из плотной ткани, а что внутри… Бакуго знал, что заглядывать в омежью сумку — то еще дерьмо, но любопытство взяло верх. Он расстегнул молнию, ожидая, что на него уже вывалятся прокладки и тампоны, но нет, на него вывалились таблетки, которых у Шото было море. Открыл не тот отдел. В другом все было куда интереснее. Первое, что попалось на глаза — большой скетчбук. Обложка была в виде картины Ван Гога «Ирисы», но то, что было в нем нарисовано, показалось Кацуки куда более красивым, чем искусство Гога. Взяв бережно дорогую сердцу вещь, он стал рассматривать страницы, на которых были чувства любимого омеги. На одной странице светлая гамма, поле с травой и гуляющая девочка, на другой — разбитые казанки какого-то альфы, что сидит на подоконнике и курит. Редко когда было что-то светлое, в основном все было черным и мрачным, а атмосфера нагоняла не самые приятные воспоминания. На страницах были даты, когда он их рисовал. И яркие картины были в те дни, когда он виделся с Шото. Совпадение? Даже если и нет, это грело душу альфе. Он проводил пальцами по бумаге и все больше скучал по Тодороки. Кацуки был рад, что скоро увидит свою письку, но при этом волновался и судорожно придумывал речь, которой бы Шото поверил. Такому ебалу мало кто верит вообще. Было много незаконченных работ, но и те были красивыми. Бакуго твердо убедился, что хочет себе над кроватью картину авторства Тодороки. А самого омегу — на кровать. Еще в портфеле был маленький скетчбук, тот самый, который Шото таскал в школу. В нем были маленькие милые картинки. Если в большом были люди, то здесь были милые животные, растения и разные вещи. Кроме маленьких скетчей здесь были стихи и проза. И он нашел еще один стих про цветы: «Эти цветы стали спасеньем, одновременно — ядом. Эти цветы прекрасны, лишь когда ты рядом. Но стоит тебе слишком далеко отойти, Или я замечу, что слишком холоден ты, Они становятся жестоки, душат меня, Они впиваются в сердце, своими шипами раня». После нескольких страниц сочинений начались уже сами мысли Шото. Он писал о смысле жизни, отцах и детях, природе. Словно дневник с маленькими, но цепкими фразами. Кацуки не стал смотреть, что же дальше, потому что это личное. Ему почему-то стало грустно от всех этих цитаток омеги. Здесь очень много одиночества. Оно прямо чувствуется в этом аккуратном холодном почерке. Убрав все обратно в портфель, он лег спать. «Мечтаю о любимом, сплю в мягкой теплой кроватке и никакого суицида». На следующий день Бакуго взял с собой два портфельчика и пошел в школу не с желанием сдохнуть, а с хорошим приподнятым настроением, так как первым уроком был его любимый предмет — литература, а как мы знаем, он любил повыебываться, а еще в школе его ждал Шоточка. Он зашел в кабинет, ему помахали пару омег, сказав ему «Привет», его бывшая банда просто на него глянула, немного охуев, и, посмотрев на Тодороки, а после, быстро посмотрев на Бакуго, начали нервничать, но не подавали виду. А нахуя они это делали? Ведь они четко знали, что когда-нибудь, в следующей жизни (когда я стану кошкой) придет Кацуки и пропишет им въебыч. И только Ваня Уткин с нотками драмы поздоровался с ним. Эти приветствия его не интересовали, его интересовал Шото. Он же в свое время сидел за своей партой и что-то рисовал в своем скетчбуке, совсем не заметив Бакуго. Подойдя ближе, он заметил кое-что лишнее, особенно в лице. Это были багровые синяки и ушибы. Охуевая от картины, в голову пришло только одно: Excuse me what the fuck? Он взбесился, и у него горело седалище и его сердечко, нет, это не аритмия — это боль от увиденного. Он, конечно, не был Эрастом Фандориным или Лейтенантом Коломбо, но он точно знал, кто ему это оставил. Очевидно, это его бывшие подружки-печенюшки. Чувствуя жгучую атмосферу своим очком, парни решили не обращать на него внимания, и начали о чем-то беседовать. Наверно, о том, зачем они вот это все сделали или почему они так боятся такого же альфу, как и они. Чтобы привлечь внимания омеги, он прикоснулся к его руки, тот, конечно, немного удивился, и подумал, что это Деку, но потом вспомнил, что Дашуни то не было сегодня в школе, он насторожился и повернулся. О, Бакуго. Шото был очень рад, что его защитник вернулся, и его больше обижать не будут, но он все еще был на него обижен, но был счастлив его видеть, но в то же время, он хотел бы его вообще нигде и никогда встречать… Но все же он был рад ему, но и не был… Или был… — Покажи папочке пальчиком кто тебя обидел, и я ему вьебу, — Шото не думал, что его отец будет помогать ему разбираться со спермобаками из школы или он просто не понял значения слова. Он дрожащим голоском сказал, что это были Никита, Дима и Данил. Данил был мудрым мальчиком, и он сегодня не пришел в школу, зная, что ему тупо смэрт. Даже с таким тихим голосок, парни услышали свои имена. Никите не особо было страшно перед Бакуго, он же его бро, и знает, что Кацуки не станет бить ему личико, просто поговорят да подшутят над омегой, ведь Никита считает, что отношения Бакуго с Шото — один сплошной рофл. Наивный. Димасу было немного стремно. Он никогда не срался с ним, и не имеет понятия, как проходят стрелки с Бакуго, но он точно знал, после таких встреч очко будет гореть до самого сентября. Услышав ненавистные имена, он подошел к парням и уперся на край стола и начал выебываться по-литературному: — И что же это, джентльмены, не вежливо с вашей стороны унижать да понижать самооценку омежки. Или же вы почувствовали власть и бесстрашие? Вы считаете, что ваше преступление будет без наказания? Вы ошибаетесь. Бросаю вам белую перчатку, унтерменши. Как среднестатистическое неначитанное быдло, они не поняли 50% сказанного, но хорошо, что рядом с ними был переводчик Иван, но перед тем, как переводить речь, он тоже решил повыебываться. А ведь когда-то он хотел сдавать литературу… — Как говорит этот джентельмен…. — но ему закрыли рот, и попросили НОрМаЛьНо объяснить. И вот, вновь чувства внутреннего драматурга отвергли, и все что ему оставалось — дождаться конца рабочего дня и выплеснуть все эмоции своему младшему брату и любимому «Ликурию», — он вызывает вас на стрелку, джентльмены. И парни поняли, что сегодня после школы будет «разговор по душам». После прекрасного урока литературы, все пошли в столовую, кроме Шото и Бакуго. Царила тишина, никто не мог подобрать слова, но как-то надо ее убить, и Шото решил задать очень банальный, но в то же время спасающий от тишины вопрос: — Как у тебя дела, тебе лучше? — Как видишь, я появился в школе, следовательно, да. Ответь на один вопрос, только честно, ок? Шото уже догадался что это за вопрос, но он не знал что на него ответить, одна его сторона говорит, чтобы тот промолчал про засевшую обиду, и они могли продолжить дружить дальше без особого физического контакта, а другая — хотела высказать ему все то, что накипело, разрыдаться прямо в школе, и забить на одноклассников, которые будут шушукаться и сплетничать, показать, как ему было больно, что он чувствует. — Сходишь со мной в кафе, после разборок? Просто я хочу с тобой в спокойной обстановке поговорить. Ты согласен? Шото немного покраснел то ли от красивого лица парня или от приглашения в кафе. Он опустил голову, чтобы подумать, и посмотрел на кисть руки Бакуго, лежащая на его ладони. У него было пару секунд, чтобы ответить на предложение Бакуго, и недолго думая, он согласился, но при одном условии — его кормят и платят за него. День пролетает незаметно для всех, особенно для Шото. Целый учебный день он думал о предложении альфы: правильно ли то, что он согласился, или, быть может, надо было отказываться. Бакуго подошёл к его парте, и, как самый галантный (долбоеб) джентльмен, он взял его сумку, и незаметно подмигнул, Шото покраснел и застеснялся, но возмущаться не стал. Выйдя из кабинета, они пошли в сторону библиотеки, и Шото не понимал, почему они идут именно туда. В библиотеке была мертвая тишина и только одна мертвая душа — Раиса Рудольфовна, молодая, но злая на весь мир омега. Ей, как большинство библиотекарям не нравиться, как дети не вовремя приносят книги, так ещё умудряются изрисовать их какими-нибудь тычинками. Она сидела за столом, попивая чай, перебирала карточки, чтобы в час ночи названивать детишкам. Библиотека была небольшая, несколько шкафов с книгами, детскими, подростковыми и пару книг для взрослых (надо же как-то развлекаться на работе). Но больше всего было горшков с цветами. Раиса Рудольфовна, наверно, больше всего переживал за них, нежели за книги. Книги в основном никто и не читает, только первоклашки приходят рассматривать картинки, а к цветам чуть ли не каждый день лезут сдающие биологию. Приходят и начинают: тип листа, жилкование, форма, тип листа по отношению длины и формы края. Парочка зашла в библиотеку, поздоровались. Бакуго посадил Шото на детский стульчик и отдал ему свои вещи, и сказал: — Я пойду, поговорю с парнями, а ты почитай книжки, порисуй, понюхай цветы. Перед тем как выйди, он заглянул сумку, доставая мелочь и пошел. Он зашёл в столовую, не идти же на голодный желудок на стрелку. Ведь когда он будет глаголить истину, случайно желудок зарычит. Он купил себе лапшичку с печеночной подливой и впервые в жизни ему достался теплый чай! А ведь он обычно холодный или ещё хуже — вода из адского котла. Быстро перекусив и поблагодарив тетю Аню за вкусный обед, пошел к парням, которые ждали его около раздевалки. Взяв свою куртку, он встал посередине и приложил свои руки на спины товарищей, и с маньячной ухмылкой сказал: — Девчонки, пошлите на коготочки и обсудим омежек! Парни пошли в соседний двор, там было просторно и без свидетелей. Посадив мальчиков на деревянную плохо покрашенную скамейку, сам встав в позу «руки в боки», начал трактату. Из джентльменского он перешел на быдло ленгвич: — Ну и какого хуя, парни, вы лезли к нему? Какое плохое зло он вам сделал? — и оплеуху полечат «барабанная дробь» Никита! — Приятно? Отойдя от смачной оплеухи, Никита выдавали из себя одну из проповедей из пацанской библии: — Если нет у девственной омеги метки — ее можно чморить, без боязни ее альфы и Бога. А если на ней есть метка — то просто по-пацански уважуха, а ее ебырь — тебе братуха. — Ты ебобо? — и тут Кацуки не выдержал и начал пиздить Никиту. А Дима просто сидел на этой скамейке и смотрел, как два потных альф били друг друга, и в его головушку пришла мысль — под шумок съебаться. Как только он поднял свое жепку, Бакуго посмотрел на него и рыком крикнул: «Сядь на место». Дима чисто на инстинктах тихо сказал, протяжно: «Да, папочка». Но быстро опомнился и прикрыл свой грязный рот, сматерившись: «Блять», и присел на скамью, в ожидании своей участи. После махыча с Бакуго, Никита побежал домой. И вот пришла очередь Димы. Бакуго задрал его кофту так, что Димас ничего не видел, и быстро пробежался руками по его торсу и случайно задев за живое — сосок. — Нравится? Я же знаю, что ты к нему приставал, — уши Димы загорели. Как только он осознал, что происходит, он попытался вывернуться, но получилось не так, как он ожидал, это выглядело так, как будто он выгнулся. Такого Бакуго не ожидал, и быстро убрал руки. — Ну… Ты это…. Кончай с этим, — неуверенно и немного заикаясь, сказал Кацуки, посмотрев на него странно и ушел. Бакуго вернулся в школу, зашел в раздевалку за сумкой Шото, поднялся и забрал омегу из «детского садика». — Это твое добро, и с ним все хорошо. Кстати, ты красиво рисуешь, — подметил Бакуго — Пффф, я знаю! — Ну что ж, Шоточка, пошли в кафе как договаривались? — Шото кивнул. Альфа взял его за руку, и они отправились в закат.