M2M

      Джено волнуется так, как не волновался даже перед поступлением в академию.       Сегодня от него не ждут подтягиваний и отжиманий, да и свысока никто не поглядывает, намекая на то, что не такой уж и Джено высокий, каким привык себя считать со школьных лет и первых позиций в длинной шеренге. Он не сдаёт тест по истории, не боится, что за страсть к старым книгам карманного формата его начнут гнобить в казармах. Тогда большинство страхов, к сожалению, оправдались, ведь у него не было богатых родственников, способных купить чаду звание и обезопасить от большей части кадетских развлечений. Спасли мало-мальские навыки в рисовании: Джено получил кличку Да Винчи и по ночам занимался росписью выпускных альбомов, не боясь, что днём его снова ударят лбом в кромку умывальника или вывихнут кисть. Да Винчи нужны целые глаза и работоспособные пальцы.       Лучше бы его с утра кто-то бросил прогибом на асфальт, как во время ежемесячных сборов, чтобы сейчас так не мучился, честное слово.       Можно даже вниз головой.       На наручных часах – почти девять, Джено топчется у пандуса клиники с восьми, но в смелости так и не прибавил. Он несколько раз говорил с Юно, внимательно изучил материалы, пока помогал с их структуризацией, но принятие того факта, что «Сходи со мной на свидание?» и всё казавшееся важным после, было забавой машины со своей логикой, жизнь не облегчило. По сути, Джено не имеет никакого права вмешиваться в чужую, пытаться на что-то претендовать, поскольку его ничего не связывает с настоящим Джемином. Тем, что уже неделю безвылазно сидит на четвёртом этаже серого безликого здания с неоновым красным крестом.       – Я могу вам чем-то помочь? – Девушка с ресепшен улыбается приветливо, ждёт ответа, не торопя, и Джено даже немного расслабляется.       – У меня разрешение на посещение. – Протягивает папку с документами.       Чтобы их изучить, дежурной медсестре хватает нескольких секунд. То ли подпись Юно-теперь-уже-официально-опекуна (всё было оформлено за три дня – сила знакомств и связей), которого здесь все знают как щедрого мецената, спасает, то ли её заранее предупредили о визите. Уже через минуту она подводит окаменевшего от волнения гостя к нужной двери и, ободряюще погладив его по спине, уходит обратно за стойку. У неё оранжевый след от пудры на плече – мелочь, но помогает вспомнить, что у каждого есть право на просчёт, и если Джено сегодня ошибётся, то это не смертельно.       Ну что ж.       – Надеюсь, я не отвлекаю.       – А я надеюсь, что ты не такой зануда, каким кажешься c порога. Закрывай дверь, а то сквозит.       Джено ожидал увидеть в больнице измученного борьбой за собственную жизнь человека, но спотыкается о насмешливую полуулыбку на привычно худом лице. Джемин не лежит недвижимо на белых простынях – он сидит на полу в окружении мятых распечаток, местами разрисованных яркими разноцветными маркерами. Подглядывать неприлично, но:       – Это что, синдарин?       – Разбираешься в эльфийском?       – Я убил на это половину детства. – Спустя мгновение уже сидит рядом и, так и не спросив разрешения присоединиться, не представившись и не объяснив, зачем пришёл, перебирает лист за другим, улыбается себе под нос. – Поспорил с друзьями, что переведу сказку про зайца и черепаху за три месяца. Дело затянулось на три года, а потом мне всё же пришлось пройтись по улице в трусах. Соседи родителям нажаловались в красках, конечно... Шума было много, в общем, и язык я на волне разочарования забросил.       – Зато, если вдруг задержишь эльфа, сможешь допросить его без переводчика. Не опозоришь человечество, все дела, – беззлобно фыркает Джемин. Одет он в самые обычные джинсы и бежевый джемпер и поэтому на больного похож мало. Больше похоже на то, что он оказался в палате совершенно случайно. Как вариант – пришёл кого-то навестить и случайно остался на ночлег, чтобы другу не было скучно. Для этого, конечно, пришлось здорово исхитриться, но.       – Ты... меня помнишь?       – По правде говоря, смутно. Мы виделись всего раз и очень давно, когда моя уже не матушка приволокла меня в участок. Но Ли Джено сложно не узнать, потому что Юно только и делает, что трещит о тебе.       – Я... – Из головы вылетают все слова разом.       Явиться сюда кажется уже не такой уж и классной идеей. Джено зацепился за слова Юно о том, что Джемин решительно настроен на поправку и ему нужен новый друг, мало знакомый, но надёжный, кому бы он мог довериться и выговорить остатки ужаса, который пережил. Идея не совсем Юно – терапевта Джемина, и Джено, чувствуя себя самым настоящим мошенником, вызвался помочь. Он и сейчас прикрывает мнимым благородством тот жалкий факт, что скучает, безумно скучает, но не уверен, по конкретной личности или по ощущениям в целом. Когда над твоим глупым поведением по-доброму смеются, когда тебе доверяют, когда в тебе нуждаются.       Тишина затягивается. Если бы можно было обнять и просто сидеть так на полу, молча, – Джено бы обнял. Джемин запросто утонет в его широкой хватке, возможно, уткнётся носом в шею и будет долго сопеть, пока не явится медсестра и не скажет, что время посещений подошло к концу. Можно будет договориться о следующей встрече, обменяться номерами телефонов или даже просто улыбнуться друг другу, и жить станет легче. Но жизнь никогда не была простой, даже при пылающем солнце – Джено в этом уверен, и её вкус ощущался всегда именно трудностями.       – Знаешь, он рассказывал мне о тебе. Юно. И говорил, что ты придёшь, – медленно заговаривает Джемин и тут же замолкает, шуршит бумажками. Джено не торопит его и иногда подаёт те, что лежат у собственных ног. – На самом деле, Джено, я соврал ещё тогда, когда сказал, что не помню, где был те самые три дня. Я отчётливо помню, что танцевал приват для одного из постоянных в «Пэйсе», когда он стал протягивать ко мне руки. Да, это именно то, о чём ты подумал. Обычно мы стараемся не доводить дело до вызова охраны, и у меня проблем с тем, чтобы заболтать, не было никогда, а тогда... Не знаю, день был неудачный, поэтому тревожную кнопку я вжал сразу. Только вместо клубной охраны пришли чужие человечки в чёрном, скрутили меня и вкололи какую-то дрянь в шею.       Вздох. Джемин подтягивает к подбородку колени, обнимает их и уже тише продолжает:       – Меня парализовало, я ослеп, но я всё слышал, и это было так ужасно, господи, что не передать словами. Я ничего не чувствовал, ни своего тела, ни того, где оно находится, только звуки вокруг, везде одни только звуки. Шуршание, хлопки, двигатель, звон, разговоры, смех, крики, скрипы, сирены, кап-кап воды. Несколько дней, недель, месяцев, лет – я серьёзно не ощущал времени, – и потом вдруг родной дом, придурок отчим, всё как обычно. Мать поволокла меня в участок, и я решил, что происходящее мне не нравится.       Джемин признаётся, что редко когда брал оплату деньгами. Ключи от дверей чужих лофтов, кодовые комбинации цифр, знакомства, информация о том, кто с кем спит, – он прекрасно знал, как аккуратно спрашивать, незаметно пользоваться и увеличивать круг своих должников. А ещё он знал, что если в ночь пропажи Юно не сводить глаз с Чону, то в проигрыше не останешься. Он проследил за ним до одного из корпусов «N-IT», вошёл туда, воспользовавшись личным пропуском, но элементарно потерялся и увидел то, что не должен был видеть.       – Себя. Грёбаную копию себя, только с виду мёртвую, в прозрачной коробке. – Громко дышит, чуть раскачивается по сторонам. – Охранника, который меня сразу нашёл, я знал. Лет тридцать, выпивал у нас по пятницам, как раз когда меня бросали на бар разводить посетителей на коктейли. Он пошутил, что отпустит и ничего никому не расскажет, если я отсосу ему там же. Точнее, он не шутил, и... – Джемин несильно бьётся лбом в свои же колени, его трясёт. – Я был так ошарашен, что... Он... Я...       – Позвать врача? – в ужасе, шёпотом.       – Нет! – Джено пугается и тихого вскрика, и того, как отчаянно его хватают за рукав свитера. Дальше Джемин тараторит в стену, будто боится, что не хватит смелости закончить: – Я более-менее пришёл в себя потом, этот урод сунул мне в руку деньги и велел исчезнуть, пока он сходит отлить и пожрать. Ещё сказал, что камеры отключены, так что я никому ничего не докажу, нечего ныть. И я стал одеваться, и было настолько пусто, темно и... Я даже не испугался, когда эта дрянь вдруг ожила и вылезла из своего аквариума, веришь?       Понимает. Джено вместе с ним, там. Где холодный голубоватый свет, исходящий из декоративных щелей в стенах, серая сталь повсюду, а ты один, тебя использовали и бросили. Снова. Снова никому не нужен, поэтому борись, будь добр, за своё существование как-нибудь сам. Попробуй быть умнее, осторожнее, ни к кому не испытывать симпатий, иначе сам знаешь. А ты разве хочешь начинать всё с начала?       В таком состоянии невозможно сопротивляться – можно даже решиться на самые страшные вещи, и Джено в ужасе шепчет:       – Ты...       – Я сам предложил ему поменяться местами, Джено, и понял, что это было ошибкой только тогда, когда меня оттуда вытащили.       – Ты мог умереть...       – Я хотел умереть.       Джено не психолог, не лучший из людей, и кошек не особо любит, потому что у него аллергия, но готов сию секунду отдать всего себя, без остатка, чтобы Джемину помочь. Прозвучит глупо, но он чувствует эту связь – ниточку, потянутую между ними, так что, когда больно одному, грудь разрывает и другому. Их отношения не строились и не строятся по стандартному сценарию, когда сначала беседа, затем более серьёзный разговор, и уже потом первое касание и первый поцелуй, но в мире, где всё неправильно, искренность не найти в привычном.        Привычное – это чёрное небо с вкраплениями мёртвого света, а Джемин сияет так ярко, что у Джено слезятся глаза. Он не плачет – он смотрит на солнце, готов сгореть дотла, потому что подлетел слишком близко к чуду, и не отступится. Потому что:       – Больше не хочу, – на грани слышимости, в ноги.       Как бы ни хотелось обнять, прижать к себе, шепнуть на ухо, что всё будет хорошо, Джено понимает, что это будет страшной ошибкой. Он упрямо стискивает зубы, тянется за первым попавшимся маркером – ярко-оранжевым – и старательно рисует на обороте одной из распечаток изящные завитушки. Сначала «я», следом «буду», «рядом» и...       «С тобой» Джемин дописывает зелёным.