Театр, драма, Гарри Стайлс

Сцена 1

Луи пристально смотрел в другой конец вестибюля, где находилась большая парадная лестница на второй и третий этаж, и нервничал. Однако эта нервозность больше напоминала восторг, смешанный с какой-то странной, не поддающейся объяснению душевной теплотой. Будто кто-то внутри тебя жарит сосиски (и зефирки) на горячих углях. Гарри Стайлс спустился не через десять минут, а через девять. Луи считал — он всё это время пялился в телефон на открытый аккаунт Гарри в Инстаграме. Там появились две новые фотографии. Одной был скриншот официального сайта театра с репертуаром: показ эскиза пьесы «Эквус» гордо занимал первую строчку. На второй был зал во время репетиции. Это был на редкость удачный кадр, сделанный из партера. Возвышалась сцена, одно из кресел в поле зрения камеры занимал Лиам, который сосредоточенно глядел вперёд. А на сцене стоял он сам, Луи: на лице отчаяние, пальцы замерли во взъерошенных волосах. В стороне стояла взволнованная Элла. На краю авансцены с левой стороны хмурился Найл. На заднем плане, словно призраки, студенты-лошади. Луи долго пялился на эту фотографию, будто не понимая, что видит самого себя. Он внимательным взглядом изучал освещение, морщинки на лбу Лиама, монотонно-серую сцену, бледную Эллу, Найла в чёрных кедах и в цветастых носках, которые никак не сочетались с его сценическим образом. Обычное фото с обычной репетиции. Но, подождите… Центр фотографии — Луи! Луи, полностью отстранившийся от реальности, погрузившийся в Алана, безумного, сумасшедшего, потерянного мальчишку. Луи. В Инстаграме Гарри Стайлса. Так точно. Мозг? Почему ты молчишь? Что ты об этом думаешь? — Ты готов? Луи встрепенулся, поднял взгляд на Гарри, а затем в одну секунду, не глядя на экран, вышел из интернета и выключил телефон. Пронесло. Он не заметил. — Да, разумеется. Следующая остановка — «Макдональдс»? — Как и договаривались. Близился отвратительный английский декабрь, было холодно, промозгло и, конечно, ни намёка на то, что скоро пойдёт долгожданный снег. Но Луи не скорбел по лету и осени, как раньше. Наоборот, чем ближе подбиралась зима, тем лучше он себя чувствовал. Ему хотелось что-то делать, проводить больше времени над ролью, а временами даже прыгать из-за приступов безудержной радости. Казалось, зима заново вдыхала в него жизнь… Или это лишь иллюзия, которую создавала влюблённость? Они вместе покинули театр и через большой сквер направились вниз по улице. — До показа десять дней, а ты всё ещё не начал на нас орать. Что же это значит? Луи всегда считал, что мысли вслух разряжают обстановку. Гарри шёл рядом с ним, не очень медленно и не очень быстро. Он дышал полной грудью, как если бы воздух в театре был в сотни раз хуже морозного уличного с примесью выхлопных газов. С его губ срывался пар, и даже это казалось Луи невероятно красивым. Было видно: Гарри наслаждался холодом и этим необычным состоянием природы, когда всё замирает до весны. — Это значит, что я хороший режиссёр. На самом деле, сейчас у меня нет никаких причин повышать голос. У меня замечательная труппа, вы полностью оправдываете все мои надежды. Да, пришлось немного повозиться, но каков будет результат… — Игра стоит свеч? — В театре — да. Луи почувствовал, что его начинает отпускать восторг, и вся полнота власти над его поведением переходит к другому чувству — будто в груди кто-то всё ещё жарит сосиски (и зефирки) на углях. Он расслаблялся, прощупывая почву разговора, «прощупывая» самого Гарри и его настрой. В его компании было всё так же комфортно, как тем поздним вечером в большом зале. — Тебе нравится зима? Да, наверное, не самый удачный вопрос, но Луи и вправду было интересно. Гарри посмотрел на него с лёгкой улыбкой. — Я люблю все времена года: лето, осень, зиму и май. Что насчёт тебя? Луи по-дурацки хихикнул. Как поэтично. Чего ещё было ожидать от Гарри Стайлса, который обожает широкие штаны и кардиганы? — Лето. Я люблю отпуск, ничего не делать и ходить в шортах. О чём ты хотел поговорить? «Макдональдс» уже близко. Меня ест любопытство. «Макдональдс» действительно приближался. Луи задумался о том, каково будет есть в компании Гарри. У его мамы в юности был странный критерий для бойфрендов. Дело было в том, что долгое время, вплоть до первого замужества, она не могла есть за одним столом практически со всеми своими парнями. Луи забавлял этот факт, но он не мог сказать, что мама поступала нелогично, потому что манеры — это действительно важно. — Показ эскиза через несколько дней, и я становлюсь эмоциональным. А также меня немного беспокоит обсуждение пьесы после самого спектакля. Не могу оценить, насколько вы готовы взаимодействовать с публикой — только и всего, однако для меня это существенный повод для волнения. — Нервничаешь? — с пониманием спросил Луи. Он чувствовал, как мгновенно смягчился и совершенно поменял тон. Гарри слишком сильно на него влияет. — Разумеется. Думаю, гораздо больше, чем вы. Луи кивнул. — Мы выучили текст, сто тысяч раз произнесли его и сумели выбить из себя необходимые эмоции — фактически, на этом наша роль заканчивается. А для тебя эта пьеса — доказательство того, что ты стоишь этой работы. — Они знают, чего я стою, но считают, что я «не формат» и делаю то, что не придётся по вкусу их аудитории. — Боятся за своё бабло, — Луи фыркнул и только через секунду осознал: слово «бабло» определённо не то слово, которое стоит говорить в присутствии Гарри. — Я хотел сказать, бюджет, разумеется, бюджет… Я же культурный человек и серьёзный театральный работник, а не… Чёрт, прости. Гарри почему-то улыбнулся — и опять появились эти проклятущие ямочки, которые теперь Луи замечал постоянно. Впрочем, как и ещё тысячу мелочей в этом человеке. — Не извиняйся. Ты думаешь, я, такой чопорный и вредный, испугаюсь подобных слов? Нет, это правда. Они боятся за своё бабло. Их бабло — это всё, что им нужно. Они думают о своём бабле постоянно и живут мыслью, как бы его приумножить. Искусство для них слишком затратное, бессмысленное и не прибыльное, а театр — даже не прошлый, а позапрошлый век. Луи хотелось рассмеяться, но то, о чём говорил Гарри, было чистейшей правдой. Смех сквозь слёзы — обесценивание искусства, и масштабы этого процесса поражали воображение. Когда-нибудь театр неизбежно погибнет, а на его костях будет танцевать победный танец злорадствующий кинематограф. Луи любил кино, но разве оно может полностью заменить театр, где каждая постановка, каждый спектакль — всё существовало в настоящем времени? То, что однажды случилось на сцене, не повторится больше никогда, это живые воспоминания и живые эмоции. — Да, это правда. Горькая правда, с которой приходится мириться. Но «Эквус» должен, просто обязан понравиться людям, — Луи пытался подбодрить Гарри и в то же время боялся, что его слова прозвучат дёшево. — Мне интересно, как его поймут зрители. Это не премьера, пьесе почти сорок лет. А насколько хорошо мы передаём посыл? Насколько точно проработаны герои? Покажем ли мы все необходимые эмоции правдиво? Будет ли пьеса выглядеть актуально? Насколько я прогадал с религией? Что скажут критики? Гарри, сам того не заметив, сделал ещё один «крутой поворот», и теперь Луи было позволено рассмотреть его личность с нового угла — как неуверенного в себе человека, который тщательно скрывает эту свою неуверенность. Он действительно нервничал, это не пустые слова. — Ох уж эта религия, — Луи покачал головой. — Я не знаю, что мне ответить, кроме банального: «Всё будет хорошо». Всё, что мы можем сделать со своими переживаниями — это держать их внутри и не позволять им вылезать наружу. Осталось пережить эти дни и показ, а там всё либо станет проще, либо начнётся лютый хардкор. Этого ты не изменишь. — Не изменю, — согласился Гарри. Он пропустил Луи первым и придержал для него дверь. Уличный холод резко сменился непривычным теплом прогретого помещения. «Макдональдс» размеренно шумел кассовыми аппаратами, гулом множества разговоров и едва слышной фоновой музыкой. — Свободных столов нет, как же нам повезло. — Обеденное время, ничего удивительного, — Гарри пожал плечами. — Предлагаю взять еду с собой и пойти… куда-нибудь. Можно остаться мёрзнуть в сквере. — Зачем мёрзнуть, когда у нас в распоряжении есть гостиная, большой и малый залы? — Луи широко улыбнулся. — Имеем право. Ты режиссёр, тебя пропустят куда угодно. Возьмём ключи, чтобы «репетировать», спрячем еду в мой рюкзак. — Луи, это немного не так работает… Мы не имеем права есть в залах, это запрещено даже зрителям, мы в категории по умолчанию… — Никто не узнает. И в гостиной все постоянно пьют кофе. — Она занята до трёх часов, там мероприятие для подростков-журналистов. — Пойдём в малый зал. Когда-нибудь нужно начинать нарушать правила, иначе жить скучно. Наша очередь, что ты будешь брать? Гарри нахмурился, но Луи видел, что он скрывал улыбку. Кислая девушка за кассой выжидающе смотрела на них. — Ваш заказ?

Сцена 2

— Ты шутишь?! — глаза Эллы расширились от удивления (они болтали перед вечерним прогоном). — Ты гулял с нашим индюком-режиссёром, и вы на пару нарушили правила театра? Луи улыбнулся, не в силах противостоять теплоте, затопившей сердце при мысли о Гарри Стайлсе и сегодняшнем ланче. Он готов был поспорить: если бы Элла что-нибудь пила, она бы подавилась от неожиданности. Наверное, она всё-таки не верила, что у Луи получится. И зря. Пришёл час расплаты. — Да. Не называй его индюком. Он славный индюк. — Ничего до сих пор не…? — Нет, мы просто много говорили. Полчаса сидели в малом зале, и он переживал, как бы нас не застукали. Но никто не застукал. Я взял наггетсы, колу и картошку по-деревенски, а он — молочный коктейль и Хэппи Мил. Представляешь? Он любит молочные коктейли и Хэппи Мил. Ему попалась игрушка из «Звёздных войн». — Никогда бы не подумала… — И мы много говорили о театре и наших постановках. Знала бы ты, как сильно он переживает за «Эквуса»… Он живёт своей работой, он так об этом говорит. Он просто… не могу перестать влюбляться в него всё больше и больше. Я был так неправ насчёт него в самом начале — скажи, то ещё клише? Но, боже, он так хорош. Мне так повезло, так чертовски повезло находиться рядом с ним, говорить с ним и слушать его. У меня крышу сносит. Буквально. Элла со знанием покачала головой. Может быть, Луи в её глазах был обыкновенным влюблённым, но она искренне желала ему счастья. — А ещё он открытый гей. Представляешь? Она усмехнулась. — Это судьба, шизик. Это судьба. Все собрались, как и всегда, в большом зале, а Луи тайком упивался одним моментом до самого конца репетиции. Моментом, когда Гарри Стайлс вошёл в зал, и его взгляд в первую очередь остановился на Луи. И он улыбнулся. Безмятежно, счастливо, как будто теперь их связывало что-то очень-очень личное.

Сцена 3

Совместные ланчи повторялись день ото дня. Только теперь Гарри наотрез отказывался брать еду в «Макдональдс», ссылаясь на то, что избегает фаст-фуда и старается питаться правильно. Луи был только рад, потому что теперь каждый день Гарри выбирал новое кафе или ресторан с едой на вынос, и иногда приходилось даже использовать общественный транспорт, чтобы добраться туда, куда он хотел. Каждый ланч был наполнен Гарри Стайлсом, его речью, улыбкой с ямочками и внимательным взглядом. Казалось, он из тех людей, которые любят говорить и говорят очень много. Но в любом разговоре с Луи он удерживал особый баланс: говорили они оба, и никто не гнался за первенством. Это было… приятно. И ещё более приятно было ощущать, как взаимная тактичность выходит на новый уровень. Трудно общаться с человеком, который не тянется к общению с вами, не пытается поддержать разговор и отвечает односложно. Подобных проблем с Гарри у Луи больше не возникало, поэтому он чувствовал лёгкость, находясь рядом с ним. — Твоя история о панических атаках произвела на ребят большое впечатление. Гарри отмахнулся, продолжая жевать салат. Луи покачал головой. — Я абсолютно серьёзно. Они… прониклись. Я не приукрашиваю. Даже Найл был удивлён. Это был третий ланч, если считать с самого первого. Они взяли немного еды в кафе в двух кварталах от театра, и теперь сидели в гостиной и ели, разбавляя тишину разговорами. Темой, преимущественно, всегда был театр. Театр нейтрален и не подразумевает ничего слишком личного. Почти всегда. — Это неудивительно. Людям нужно сначала узнать о страданиях других людей, чтобы признать, что не только им бывает плохо. И чтобы увидеть в тебе такого же человека. Тон Гарри говорил: «Меня бесит этот факт». И Луи почувствовал себя виноватым в том, что поднял эту неприятную тему. — Это правда. Извини. — За что ты опять извиняешься, Луи? — Гарри замер, его рука с вилкой зависла в воздухе на полпути ко рту. — Вообще, люблю извиняться перед людьми… Ты, наверное, думаешь, что я такой же, как они. Что я не считал тебя за человека, как и они. Что я такой же чёрствый, как они. Поэтому прости. Гарри внимательно смотрел на него с другого конца дивана. Всё ещё прекрасный. В объёмной чёрной рубашке с фламинго и в серых брюках, совершенно не подходящих к сезону. А его волосы были забавно собраны сверху в маленький пучок. Рядом с ним на диване лежала его сумка и тёплый свитер. Верхнюю одежду они оставили в общей раздевалке. — Как тебе это могло прийти в голову? Луи удивлённо смотрел на Гарри. — Что я считаю тебя чёрствым? О чём ты думаешь, Луи Томлинсон? Ты первый после Бена, кто отнёсся ко мне с пониманием и человечностью, несмотря на то, что я был сучкой. Я действительно не понимаю, что у тебя в голове, — серьёзно сказал он. Они несколько секунд внимательно смотрели друг другу в глаза. Луи чувствовал себя ещё более неловко, но не мог выдавить из себя ни слова. Опять кто-то в его груди жарил на углях сосиски (и, конечно, зефирки). Казалось, взгляд Гарри Стайлса смягчился и необычно… преобразился. Луи готов был спорить, что он сам смотрел на него таким же взглядом. Особенно, когда любовался его красотой. — Что я могу сказать, я строг к себе, — Луи слабо улыбнулся. — И зря. — Спасибо. — Это был не комплимент, а констатация факта. — Всё равно. Я бы, наверное, сейчас добавил ещё одно извинение. — Нет, с меня хватит твоих печальных глазок. Луи улыбнулся шире. Гарри понял, что только что сказал, и прокашлялся. Пришёл его черёд испытывать неловкость. В тот день Луи чувствовал себя, словно в коме. Он очень хотел бы упорно отвергать этот факт, чтобы потом не было больно, но просто не мог. Это было очевидно: Гарри Стайлс постепенно шёл на сближение с ним. Он понравился Гарри Стайлсу. Даже после того, как неслабо съездил ему по лицу, — боже, ещё повезло, что тогда на этом красивом лице не осталось синяка… И с того дня разговоры стали понемногу уплывать от темы театра. Исчезло негласное табу на слишком личные беседы. — Где ты учился? Тогда, на одной из репетиций, когда ты рассказывал… ты говорил, что тебя не приняли туда, куда ты собирался. Что ты сделал потом? — Луи знал, что идёт по тонкому льду, спрашивая об этом. Гарри вздохнул. А этот разговор состоялся во время шестого ланча. Они были в уютной кафешке, которая специализировалась на оладьях и блинчиках. — Ты не поверишь, но я хотел идти на океанолога. Луи удивлённо приподнял брови. Гарри кивнул в подтверждение своих слов. — Мне нравилась биология — и до сих пор нравится. А с географией не срослось… впрочем, я упорно готовился. Только не понравился приёмной комиссии и не прошёл по их рейтингам. Везде вёлся набор по одной группе, буквально десять-пятнадцать человек и не больше. Вот это да. — Но как?.. Как ты попал в режиссуру? Он растерянно смотрел на Гарри. Тот обыденно пожал плечами и отпил из своей чашки кофе. — У меня оставалось всего несколько дней на то, чтобы успеть поступить. Я кое-как попал на экологический факультет, а там были невероятно активные ребята. Мы участвовали в общественной жизни университета, даже делали постановки, занимались разнообразной организационной деятельностью, и меня это быстро затянуло. Благодаря друзьям с актёрского я попал на открытые лекции Бена. Он спонсировал один проект на базе университета, я принимал в нём участие, и Бен почему-то запомнил меня. После мы волей случая встретились на улице и разговорились на тему любительского театра, он отметил мой энтузиазм и спросил, какого чёрта я забыл в экологии с моими идеями. Луи впитывал каждое его слово и в то же время не верил тому, что слышал. Гарри Стайлс умел удивлять даже тогда, когда, казалось, удивляться уже нечему. — И… и? Гарри улыбнулся, сдерживая смех. Шокированный Луи выглядел очень забавно. — И всё. Я и целого курса на экологии не просидел. Забрал документы и ушёл на режиссуру. Бен здорово подсобил, иначе бы меня не приняли. Поначалу я вообще не понимал, где нахожусь, но адаптация прошла удивительно быстро. Я осознал, что мне нравится. Всё, что оставалось делать, — работать и самосовершенствоваться. Кошмар, не правда ли? — Да уж… Поверить не могу. Экология и биология… — Зоология, если быть точнее. Экология — раздел биологии. Луи присвистнул. — А знаешь, что такое аденозинтрифосфорная кислота? Гарри засмеялся. — Основной источник энергии в живой клетке. Тебе придётся постараться, чтобы придумать вопрос, на который я не знаю ответа. К слову, что насчёт тебя? Ты прирождённый актёр? — Да, уже на горшке выразительно читал стихи. Боже, не могу поверить, что такое возможно… — Возможно. Вполне возможно, — Гарри безмятежно улыбался. Иногда, как в тот день, Луи безумно хотелось позвать его не в безопасное тихое кафе, а в какой-нибудь паб. О, Найл бы одобрил этот неприкрытый намёк… Но он постоянно одёргивал себя. Гарри Стайлс расстался с тем выпендрёжным петухом всего четыре с лишним месяца назад. Он был в самой настоящей депрессии и не мог нормально работать первые пару месяцев — уж Луи-то видел это своими глазами и переживал на своей шкуре. Гарри ещё не отошёл от разрыва — и его нельзя за это винить, это длительный процесс. До сих пор Луи иногда замечал, как он без причины посматривает на телефон, как морщится, будто его ткнули вилкой в плечо, наверное, когда вспоминает о чём-то, что причиняет ему боль… Всё это не уйдёт мгновенно, нужно время. Если… если ощущения не лгали, если Гарри действительно мог полюбить его, то Луи согласился бы ждать столько, сколько ему нужно.

Сцена 4

За ланчем они не так уж часто затрагивали личные темы. Такое происходило, если Луи чувствовал, что его распирает от любопытства, и тогда он спрашивал. Задавал пару вопросов, постоянно извиняясь, и успокаивался только тогда, когда Гарри с улыбкой качал головой и сообщал, что совсем не против поговорить об этом. Теперь Луи стал замечать: он говорит очень размеренно, медленно и никогда не спешит закончить предложение, обрубить его. Его речь в театре отличалась от того, как он говорил в неформальной обстановке. В театре, при любой аудитории он будто включал другой режим — да, да, Луи действительно заметил это: менялась интонация, появлялась вежливая скромная улыбка, либо наоборот — строгость во взгляде. Менялась его речь: Гарри говорил на исключительно профессиональном языке. В таком «режиме» он даже послать в одно всем известное место мог исключительно культурными словами. В этом они были совершенно не похожи. Луи не любил условности и маски, он заранее знал, что в любом случае что-то пойдёт не так, поэтому вёл себя естественно, без умолку болтал и острил. И это происходило не потому, что он был плохим актёром, — скорее, потому, что он был хорошим актёром. В свободное от работы время Луи отдыхал от притворства, зато всегда утешал себя тем, что люди видят его таким, какой он есть, с самой первой встречи — никаких напрасных надежд и разочарований. Наверное, именно это и было тем, что в нём привлекало Гарри. Открытость. Луи был искренен и открыт. Гарри понял это ещё на первых пробах, когда среди десятка талантливых молодых парней театральной труппы выделился именно Луи. Знаете, чем? У него все эмоции были написаны на лице. А ещё во время прослушивания он был единственным из всех, кто, забыв часть монолога Алана, сначала нецензурно выругался, а затем просто начал импровизировать. Импровизация была очень правдоподобной. Здесь Зейн готов был рукоплескать Луи и начал уговаривать Гарри: вот он, Алан Стрэнг собственной персоной, нечего больше искать! И ругается как нельзя естественно! Темпераментный Луи Томлинсон, во многом оставшийся подростком-сорвиголовой, интриговал Гарри не меньше, чем сам Гарри интриговал Луи. — Если в октябре тебе было очень плохо, то каково сейчас? Гарри отвёл взгляд и посмотрел в окно на живописный пейзаж покрытого инеем города. Был видел спальный район со множеством многоэтажек далеко-далеко на холме. Этот район, как и весь город, стоял в тумане, и вид от этого становился каким-то загадочно-постапокалиптическим. Они обедали в небольшом ресторанчике, единственными достоинствами которого были кухня и красивый вид. Спинки диванчиков у столов были высокие, поэтому создавалось ощущение, что ты едешь в отдельном купе поезда. Гарри медлил, прежде чем ответить на вопрос. Выбирал подходящие слова? Взвешивал, что говорить, а что нет?.. — Сейчас я прохожу ту фазу, в которой все хорошие воспоминания о человеке тщательно хоронятся в больших гробах. Почти вся ненависть ушла, но кажется, что скоро вернётся. Не очень приятно. Однако жить уже можно. И можно не испытывать мучительную боль. — А много было хороших воспоминаний? Насколько большое кладбище появляется у тебя в голове? — Конечно, много. Как в любых отношениях. Почему тебе это интересно, Луи? — Гарри повернулся и посмотрел на него. — Хочу понять. Хочу знать, о чём мне не стоит говорить. И как ты себя чувствуешь. — Спасибо за заботу. Мне лучше. Казалось, взгляд Гарри говорил: «Да, мне правда лучше… когда я рядом с тобой». Как же Луи боялся, что всё это ему действительно только кажется. — Откуда берёт начало твоё отчаянное желание поддерживать людей? — В смысле? — Луи встрепенулся и перестал уныло мешать ложкой холодный чай. — Я поддерживаю не всех людей. — Значит, отчаянное желание поддерживать меня? — Гарри перефразировал вопрос, внимательно его рассматривая. Луи как всегда был взъерошенным, словно воробей (возможно, в последнее время он стал слегка рассеян). Волосы растрёпаны, потому что он имел привычку криво надевать шапку, лёгкая щетина, торжественно довершала образ помятая толстовка. Он замешкался. Что можно на это сказать? Гарри не слепой, и при нём Луи просто не способен держать язык за зубами. — Да, оно самое… Я не знаю. — Люди, которые пережили… боль, зная, каково это, пытаются помочь другим. Чтобы никто не испытывал этого. Ты согласен? Луи заворожённо смотрел Гарри в глаза. И чувствовал, что висит на крючке. Этот человек, чёрт подери, подвесил его на крючок! Не оставалось ничего, кроме правды. В любом случае, до того, как Луи откроет рот, Гарри заранее будет знать, о чём он расскажет. Он невероятно умён — и дело не только в биологии, но и в опыте, в психологии. Гарри понадобилось всего несколько личных бесед с ним, чтобы понять, что движет его поведением. Так что да. Правда, правда и ничего, кроме правды. Если честно, Луи не хотел ничего от него скрывать. — Согласен. Ты подловил меня, — он слабо улыбнулся. — Я один из таких людей. И кроме того… ты знаешь, какой ещё фактор влияет на моё «отчаянное желание поддерживать тебя». Ведь знаешь, правда? Холодный чай Луи больше не интересовал, а Гарри больше не интересовал вид из окна кафе. — Знаю. — И при всём при этом всё ещё зовёшь меня на ланчи? Не чувствуешь неловкости? Или отвращения? Я не раздражаю тебя? Гарри отрицательно покачал головой. — Я гей, ты не забыл? — он улыбнулся той самой улыбкой, при виде которой Луи всегда чувствовал внутри тепло (будто кто-то в груди жарит сосиски и зефирки по второму кругу). Луи не мог не улыбнуться ему в ответ. — Когда-то я не переносил влюблённых в меня девчонок. И я не знал, куда себя деть, всегда боялся, что в меня кто-то безответно втюрится. Что появятся слухи, что я причиню кому-то боль. Могу представить, каково тебе было находиться рядом со мной всё это время, — Луи смотрел на стол, на руки Гарри, сцепленные в замок, но не на него: слишком странно он себя чувствовал. Вот всё и стало ясно. Яснее не бывает, и что теперь? Луи чувствовал себя так, будто что-то шло совершенно не по плану. Наверное, это и есть начало полосы невероятного дерьма. Конец, пуф — и влюблённость больше не будет дарить граничащие с безумием приятные эмоции. А Гарри всё знал… Как давно? Пожалуй, очень… — Ничего ты не можешь представить, — Гарри улыбнулся шире (боже, он что, издевается?!). — Давай к тому, с чего мы начали. Почему. Мою историю ты прекрасно знаешь. Я твою — нет. — Ты уже знаешь, что я расскажу. — Но ты ещё ничего не рассказал. Это совсем не похоже на ту реакцию, которую Луи ожидал. Гарри был расслаблен, серьёзен и явно не собирался отшивать его. Зачем ему вообще это знать? Что это ему принесёт? Луи вдруг без причины рассмеялся. — Я был молодым и глупым, — и замолчал, всё ещё улыбаясь, как чокнутый. — Хорошее начало. И на мою историю походит. — Точно… — Луи прокашлялся и успокоился. — Это глупо. Я не хочу позориться перед тобой. — Луи, чувства — это не позор. — Это было очень глупо, окей? Я влюбился в друга по переписке. И… я ни разу не видел его вживую. Мог увидеть один раз, если честно, но проебался… Я уехал с родственниками за границу на месяц, а он именно в это время приезжал в мой город. Я думал, что он искренен со мной — кто ещё кроме меня поверит человеку в сети? — а он оказался мудаком. И я был туп, как валенок. Потом он нашёл себе кого-то, я даже не помню, парня или девушку, и забыл обо мне так легко, что… Сейчас я почти не помню ничего о нём. Я запер в себе эти воспоминания. — Как долго вы общались? — в голосе Гарри звучало искреннее сочувствие. — Около года. И я ещё… словно дышать без него не мог. Меня будто на наркоту подсадили. И когда он вдруг резко оборвал со мной все связи и буквально исчез из моей жизни, я не мог понять, в чём же я виноват. Что я сделал не так? Был хуже него? Он думал, что я тяну его вниз? Что я ребёнок? Было больно. Вот и всё. — Тебе было?.. — Пятнадцать лет. — Первая любовь? — с пониманием спросил Гарри. — Вроде того. Потом я словно прозрел: понял, что чувствуют люди, когда их лишают привычки, что чувствуют наркоманы, что чувствовала мама после развода с моим отчимом… Что чувствуешь сейчас ты. Гарри молчал. Луи сосредоточенно пялился на узоры на деревянной столешнице, на салфетки, на свою пустую тарелку, полупустую чашку. На что угодно, кроме Гарри. — Я пережил это сто лет назад и даже благодарен этому опыту. Просто потом это влияло на меня. Помня об этом, я наблюдал за тобой и переживал, если честно. Ты, разумеется, взрослый человек, а не депрессивный подросток, но я всё равно волновался. — И я нравлюсь тебе? Луи вздрогнул и поднял глаза. Гарри был всё так же серьёзен и внимателен. В большом свитере с надписью «Я люблю Нью-Йорк», с кучей колец на пальцах, с этим решительным взглядом серо-зелёных глаз. На несколько секунд Луи потерял дар речи. Боже, ну за что ему это испытание? Зачем Гарри спрашивает, если знает ответ? Ведь видит же, как изводит его этими вопросами, видит, что Луи не знает, что сказать, чтобы выкрутиться! — Зачем ты меня мучаешь? Ты уже знаешь. — Я хочу услышать от тебя. — Чтобы окончательно сровнять моё достоинство с землёй? Я весь в твоей власти, делай, что хочешь. Рано или поздно это должно было случиться, — Луи всё ещё смотрел на него и не мог понять, что будет дальше. — Я влюблён в тебя. Как в мультиках — до сердечек в глазах, — признался он. Это было… словно вызов. Что ты теперь скажешь? — Я даже не думал о том, чтобы… — и тут строго по законам жанра в кармане Гарри зазвонил телефон, и ему пришлось ответить на звонок. — Что? Да, да, конечно, в половине третьего… Чёрт, это сегодня? Хорошо, но у меня появилось одно неотложное дело, поэтому как только, так сразу. Опоздаю на десять минут, не больше. Ничего не могу перенести, это важно. Луи смотрел на него и всё более остро ощущал то чувство — что-то определённо идёт не по плану. Какой же это нереальный абсурд. Гарри положил трубку и убрал телефон в карман. — Тебе нужно идти. — Если я им действительно нужен, то подождут, и ничего с ними не случится. — Отшить меня — дело важное, да? — Луи, не смей так говорить. Несколько секунд они продолжали смотреть друг на друга. Странно, серьёзно, без прежних эмоций. Молчание затянулось: подошёл официант, принёс счёт и забрал часть посуды. Через минуту они вышли на улицу. — Сейчас уже четверть третьего, не спешишь? — Не спешу. Луи, послушай. Пожалуйста, — Гарри остановился посреди тротуара, благо, прохожих было немного. —Сейчас очень сложное время, у меня полный аврал. Показ уже в четверг, я на нервах не только из-за него, но и из-за тебя. Ты мне не безразличен, слышишь? Не как главный актёр и не как друг. Луи в неверии приподнял брови. — Мне нужно это доказывать? Ты мне не веришь? Луи молчал и не знал, что ответить. — Всё будет. Всё. Но не сразу, ладно? У меня очень тяжёлая неделя, мне нужно с этим разобраться. Одному. Гарри Стайлс, чёрт подери, сейчас и вправду сказал, что у них «всё будет»? Луи метался между противоречивыми эмоциями и не понимал, к какой из них прибегнуть: во что окунуться в первую очередь, а что не так уж и важно. И он выбрал то странное тепло внутри, которое было с ним последние несколько дней и согревало его сердце, добровольно сдавшееся в плен Гарри Стайлса. — Ладно, — тихо сказал он и кивнул. — Ладно, да. Гарри смотрел на него с облегчением и так же по-влюблённому странно, как Луи. Иисус, ты видишь это? Это твоих рук дело, чёртов шиппер? — Спасибо, — Гарри улыбнулся и вдруг обнял его, прижал к себе. — Спасибо, мне это правда нужно, — повторил он и, немного отстранившись, поцеловал Луи в висок. Луи оцепенел от этого жеста, но вовремя спохватился и обнял Гарри в ответ. Боже, снова этот одеколон, снова его тепло, снова его сильное тело так близко, снова его дыхание около уха. Это на самом деле происходит? — Завтра и в четверг я не смогу пойти на ланч. Но после показа я приобрету монополию на все твои ланчи. Может быть, и на ужины тоже. — Сколько самоуверенности, — Луи усмехнулся. — Посмотрим. — Посмотрим, — согласился Гарри.

Сцена 5

День показа приближался. На Луи, словно огромная грозовая туча, надвигался страх того, что случится в этот злосчастный четверг. Не из-за «проблемы Гарри», как он окрестил подвешенное состояние, в котором теперь находились их может-быть-отношения. Из-за того, что представить не мог, как отреагируют критики и зрители на «Эквус». Хотя представить он мог, но так много разнообразных сюжетов… Вопрос состоял в том, какой из них станет реальностью. Перед показом оставалось только две репетиции. И обе были генеральными. Было обговорено, что актёрам следует надеть, чтобы хоть как-то поддержать настроение пьесы. Студенты-лошади остались без специальных туфель-копыт, а всё, что их попросили сделать — это найти чёрную однотонную одежду и уложить волосы. Девушкам — строго конские хвосты, парням — приглаженные лаком волосы. Луи и Элла оделись как подростки. Элла нашла короткую джинсовую юбку, обтягивающую водолазку и принесла любимые кроссовки. Луи как обычно — в джинсах и толстовке, единственным условием для него было выступать босиком. Гарри считал, что так все его перемещения по сцене будут выглядеть совсем по-другому, а это играет большую роль. Найл был в рубашке и классических брюках, из запаса театра ему дали туфли и врачебный халат. Энди также был в брюках и рубашке. Хэйли — в платье и туфлях на невысоком каблучке. Кэролайн облачилась в брючный костюм — идеально для роли судьи. Генеральные репетиции Гарри контролировал тщательно, но не прерывал какими-то указаниями. Зейн помогал Гарри, подбадривал актёров и разбавлял напряжённую атмосферу своими спокойными улыбками. Бедняга Лиам постоянно бегал туда-сюда по разным поручениям. В последние два дня было окончательно решено, какое должно быть освещение, как оно должно меняться по ходу пьесы. Звукового сопровождения так и не было, но никто не унывал. Все ждали чего-то. Все ждали, когда решится судьба «Эквуса». Луи погрузился в Алана — теперь уже безвозвратно. Это не стоило труда, он знал, что может спокойно оставить свою жизнь за сценой. Всё было ясно и понятно. Гарри и его чувства к нему — это стало его надёжным тылом. Там всё хорошо, значит, можно сосредоточиться на сцене. В день показа вокруг царила такая суета, какую порой не увидишь перед полноценной премьерой. Все спешили, все что-то друг у друга спрашивали, все пребывали в нервном напряжении. Когда тем вечером Луи впервые увидел Гарри, едва не потерял дар речи. Это случилось перед финальным прогоном, за три часа до показа. Гарри просто вошёл в большой зал, где уже царила та самая оживлённая суета, и актёры постоянно переговаривались, переполненные волнением. Он был одет в простой тёмно-синий костюм со светло-розовой рубашкой. Луи ещё ни разу не видел его в костюме. И в розовом. На удивление, он расстегнул не три верхние пуговицы, а всего две. Луи не мог оторвать от него глаз. Да, если в этом мире и существует что-то, что он не может, так это не смотреть на Гарри Стайлса. — Добрый день, господа актёры, — поприветствовал он всех и улыбнулся. — День «икс» настал. Либо сегодня мы покажем им «Эквус», либо не покажем его уже никогда. Но я на вас не давлю. Студенты-лошади и некоторые актёры, в том числе Луи, засмеялись. — Итак, сейчас мы быстро прогоняем всё, а затем у вас останется чуть больше часа, чтобы настроиться и морально подготовиться. Найл, начинай. Можете расслабиться, сейчас нужно лишь убедиться в том, что все помнят свои слова. Ничего сверхъестественного я от вас не требую, вам нужно сохранить свой запал. Луи не знал, почему он не может сдерживать восторг, смотря на Гарри. Он так мастерски скрывал своё волнение — это просто невероятно. И ещё, конечно, это же был Гарри, его Гарри, который так легко разгадал его чувства, который обещал, что «всё будет». Гарри, который только что поймал его взгляд и подмигнул, а затем с самым невозмутимым видом уселся в партере. Начался финальный прогон. Последняя репетиция. Луи позволил себе плыть по течению и временами ловить на себе пристальный серо-зелёный взгляд. — Знаешь, это уже более чем странно. Я видел. Все видели. Он пялился на тебя. А ты от его взгляда едва не срал радугой, мой дорогой. — Как красноречиво, Найл. — А я с ним согласна, — к ним подошла Элла. — Мы поговорили, — Луи улыбнулся, глядя прямо перед собой, где Гарри разговаривал с Беном Уинстоном и приглашённым фотографом. — И оказалось, что… наши отношения — не ваше дело. — О, так значит, они есть? — Найл покачал головой и закатил глаза. — Наконец-то ты это признал. Репетиция пролетела, а теперь летело время до начала показа. В зал вошёл Лиам и громко похлопал в ладоши, чтобы привлечь всеобщее внимание. — Пришли первые зрители, до начала всего двадцать семь минут, прошу всех пройти за кулисы, занять свои места и не шуметь. Да, Зейн, к тебе это тоже относится. Джош, ты что здесь забыл? — Я ребят поддержать… — В таком случае, вон отсюда. Ты уже всех, кого мог, поддержал. За кулисами выключили свет. Осталось только основное освещение в зрительном зале. Некоторые актёры вполголоса переговаривались. Кто-то предпочёл отойти в сторону и настроиться. Луи тоже старался обособиться, побыть наедине с собой и Аланом Стрэнгом. Вот он, этот момент. Совсем скоро он выйдет и начнёт играть, и во многом от его игры будет зависеть судьба пьесы. Луи верил, что всё получится, иначе не может быть. Если не ради пьесы, то… ради Гарри. Ради того, чтобы помочь ему. — Не отвлекаю? Вспомни солнышко, вот и лучик, как говорится. Луи поднял голову и увидел, что Гарри стоит рядом и скромно улыбается, великолепный в своём шикарном костюме и в этой розовой рубашке, с безупречно уложенными тёмными волосами. — Ты не можешь отвлечь меня от мыслей о тебе. Хотя, разумеется, о пьесе я тоже думаю… Гарри усмехнулся. — Иди сюда, Алан Стрэнг, — и Луи без колебаний подался вперёд и обнял его. — Я верю в тебя. Всё пройдёт идеально. Они несколько долгих секунд стояли, обнявшись. Гарри положил одну руку ему на талию, а другой зарылся в непослушные волосы. Луи с трудом вспомнил, что ему нужно дышать. — Волнуешься? — тихо спросил он. — Меня трясёт. Только благодаря тебе немного успокоился, — Гарри рассмеялся и поцеловал Луи в лоб. При этом он куда дольше, чем нужно, задержал губы на его коже. Гарри и вправду немного дрожал, будто в театре было холодно. — Мы надерём им задницы, не сомневайся, — Луи не смог сдержать улыбку и положил голову на его плечо.

Сцена 6

— Дорогие гости, добро пожаловать на показ эскиза пьесы «Эквус» драматурга Питера Шеффера. Меня зовут Гарри Стайлс, и я режиссёр постановки. Мы впервые показываем эту задумку публике, поэтому для нас это не просто короткий спектакль длиной в сорок минут. Для нас это настоящая премьера, разве что масштаб не так велик. Это эксперимент, поэтому после показа, прошу вас, не расходитесь, а останьтесь на местах. Нам важно услышать мнение зрителей и многоуважаемых критиков: быть пьесе в репертуаре или не быть. Желаем вам приятного просмотра! Гарри ослепительно улыбнулся, скромно поклонился публике и удалился за кулисы. Он смотрел на Луи — но Луи не смотрел на него в ответ, он был погружён в Алана и стоял, опустив голову. — Весь партер и первые два ряда амфитеатра, — сообщил Гарри, глядя на актёров, напряжённого Лиама, как всегда спокойного Зейна. — Не могу поверить, что такое возможно. — Начинаем, — Лиам замахал руками, призывая к тишине. Авансцену подсветили с левой стороны, и, поправляя на носу очки (реквизит, линзы из простого стекла), степенно вышел Найл Хоран. Луи и парнишка, игравший Самородка, обошли трибуны и оказались в центре сцены — их осветил узкий луч прожектора. Гарри затаил дыхание, сцепил руки в замок и сильно сжал. Не отрывая глаз от актёров, он вслушивался в каждое слово монолога Найла.

Сцена 7

Эскиз был построен так, что Луи практически не покидал сцену на протяжении всего спектакля. И почему-то ему это не казалось тяжёлой задачей — играть и играть без перерыва. Наоборот, Луи жил эти сорок минут. Жил, испытывая эмоции, переживая, истязая себя, страдая, ощущая себя Аланом и никем другим. Он запомнил до мельчайших подробностей то, что почувствовал, когда вышел на сцену в первый раз. Восхищение. Потому что зал был заполнен на две трети — ни больше, ни меньше! И все эти люди, сидевшие там, во мраке, смотрели на него и ждали, что он будет делать. Ждали, когда этот парнишка поднимет голову и покажет целую жизнь совсем другого парнишки… Это был успех — да, настоящий успех. Свет погас, а Луи всё ещё был Аланом и лежал на той скамейке с правой стороны авансцены, невидящим взглядом смотря прямо перед собой в зрительный зал. А затем, через пару секунд, он услышал аплодисменты. Сначала неуверенные, но стремительно набирающие силу. Эти люди… все эти люди аплодировали. Да, да… И Луи чувствовал, что у него в глазах снова стоят слёзы (в последних сценах Луи плакал, не сдерживая себя, потому что плакал Алан, а он был Аланом). Он быстро утёр глаза рукавом толстовки. Первой его мыслью было: «Гарри будет рад». Найл стоял около него — так они и замерли, когда погас свет. Найл потряс его за плечо, и только тогда Луи окончательно вернулся в реальный мир. Медленно загорался свет над зрительным залом и сценой. Луи всё ещё слышал аплодисменты, они постепенно смолкали. Он сел и подвинулся, чтобы уступить часть скамейки Найлу. — Молодец, Томмо, — Найл закинул руку ему на плечи и снял очки. Луи рассеянно кивнул. Перед ним был зал, освещённый, яркий, полный людей, которые с любопытством рассматривали и его, и Найла, и остальных актёров, выходивших из-за кулис. Элла и Кэролайн заняли скамейку с левой стороны авансцены, Эндрю сел рядом с ними прямо на пол. Хэйли присоединилась к Луи и Найлу — Луи тут же вскочил и, подобно Эндрю, сел на пол, скрестив ноги по-турецки. Студенты-лошади разместились на трибунах в глубине сцены. После небольшой заминки вышел Гарри. Он улыбался зрителям почти той же ослепительной улыбкой, и только Луи видел, что на этот раз она не напряжённая и вынужденная, а искренняя и счастливая. Аплодисменты, пусть и не такие бурные, снова зазвучали в зале. Все актёры поднялись с мест, встали в линию, взялись за руки и поклонились. Луи казалось, что он не чувствовал своих ног, кроме того, он оказался рядом с Гарри и с одной стороны держал за руку его, а с другой — Найла. Повсюду всё ещё звучали аплодисменты. В такие моменты сердце выпрыгивает из груди, впрочем, разве это удивительно? Гарри крепко сжал его ладонь и, как только все расцепили руки, мимолётно коснулся его спины. Актёры снова вернулись на свои места. Слово взял режиссёр. — Благодарю, большое спасибо. Отдельное спасибо за ваш отклик — для нас это невероятно важно. Подготовка пьесы была очень напряжённой, но теперь мы все видим, что время было потрачено не зря. Огромное спасибо. Сейчас, пусть вас, как и нас, захлёстывают эмоции, мы очень хотим услышать ваше мнение о нашем спектакле. И ваш вердикт: быть ему или не быть? Луи почему-то улыбнулся и окинул взглядом зал. Гарри мог бы и не спрашивать об этом. Всё было ясно без слов.

Сцена 8

За кулисами сохранялась относительная тишина ровно до того момента, как большинство зрителей покинуло зал, — и тогда все актёры начали обниматься, поздравлять друг друга, фотографироваться. Критики, коих было пять человек, остались. Они говорили с Беном Уинстоном, Гарри и Зейном, которого всем и каждому представляли как виртуозного сценариста. Ещё во время обсуждений критики высказались по поводу постановки довольно позитивно, выделили наиболее сильные по эмоциональному посылу сцены, кое-кто даже пустился в размышления на тему проблем пьесы и их раскрытия. Но сейчас речь шла по большому счёту о режиссёрской работе. В какой-то момент критики один за другим удалились, и Бен Уинстон попросил минуту внимания. — Дамы и господа! Мы ставим «Эквус» полноценной пьесой и включаем его в репертуар! Постановка и все сценические находки нашего дорогого режиссёра официально одобрены! Найл и Джош (всё-таки пробравшийся за кулисы вопреки запрету Лиама) громко заулюлюкали. Остальные хлопали. Гарри смеялся и качал головой. Он был звездой этого вечера. Абсолютно заслуженно. Луи смотрел на него и уже не мог думать ни о чём другом. Интересно, он когда-нибудь вообще насмотрится на Гарри Стайлса? — Луи Томлинсон, это было великолепное шоу, — к нему подошёл Бен и пожал руку, после чего неловко обнял. — Нисколько в тебе не сомневался, нисколько! Ты был неподражаем. Так держать. Алан получился как нельзя живым, ты прекрасно передал его образ. — Благодарю, сэр. Сам ещё ничего не могу понять, если честно. — Это было сильно, вот что тебе следует понять. Луи широко улыбнулся и кивнул. К нему подлетела Элла и с разбегу обняла. — Шизик, это было замечательно! Он рассмеялся, обнимая её в ответ. — С трудом верится… — Да, потому что во время сцены в конюшне ты укусил меня за губу, и это я тебе ещё припомню. А ещё, мой неловкий шизик, ты оторвал мне пуговицу на юбке. Пришлось перед поклоном искать джинсы. — Прости, милая, я не нарочно. Я был не в себе, ты не можешь меня в этом винить, — Луи засмеялся. — Теперь удачи тебе только в одном… — Элла отстранилась и хитро улыбнулась. Было несложно понять, что она имеет в виду. Вдруг раздался громкий голос Лиама: — Все встаём для общего фото! Кто повыше — назад, кто пониже — вперёд, совсем карлики садятся на корточки. Мистер Уинстон, присоединяйтесь, без вас будет совсем не то! Всеобщая возня прекратилась, все собрались, чтобы сфотографироваться. Ленни, приглашённый фотограф, попросил всех улыбнуться так широко, как только можно. Луи из вредности не улыбнулся, кроме того, он всё ещё не до конца понимал, что он — это он, не Алан Стрэнг. За общим фото последовали общие объятия, и Найл с Джошем стали уговаривать всех отметить удачный показ в баре. — Ты же идёшь, Луи? — Я подумаю ещё. Устал, да и… — Если ты устал от жизни в двадцать три, то у меня для тебя новость: ты стареешь, — засмеялся Джош. — Нет, у меня всего лишь были другие планы. Потом его перестали спрашивать. Актёры наперебой обсуждали, какой выбрать бар, кто идёт, а кто нет, что будут заказывать. Реакция студентиков была забавной — они были в восторге от этой идеи. Бен попрощался со всеми и удалился. Ребята начали собираться. Сцена опустела. Тогда-то Гарри и поймал Луи. — Идёшь со всеми или нет? — Нет, конечно, нет. Мне бы выспаться, завтра у меня будет повторное прослушивание для одного проекта, так что расслабляться и страдать от похмелья мне некогда. А ты? Гарри покачал головой. Как же привычно и приятно было находиться с ним на сцене. Да, за кулисами всё ещё бегали ребята, ругался Лиам, кричали Найл и Джош, что-то говорил Зейн и смеялись девушки. Но все они для них уже не существовали. Или существовали, но в совершенно другой реальности. — Я не хожу по барам с ребятами из труппы — нужно поддерживать авторитет. — Они бы тебя приняли, если бы ты захотел присоединиться, — Луи пожал плечами. — Не хочу, — Гарри подошёл к нему и взял за руки. — Ты прекрасно сыграл. О лучшем Алане я не мог и мечтать. Поздравляю. Луи не мог перестать улыбаться. Они оба были как два совершенно безумных влюблённых придурка — даже не заметили, как шум за кулисами заметно стих, а актёры, сценарист, помощник режиссёра и даже фотограф, который ничего не понимал, смотрели на них. — Ты тоже был… крут, — Луи рассмеялся: он даже не мог подобрать слов, чтобы сделать ему достойный комплимент. — Великолепен в этом своём… охренительном костюме. — Я старался. Гарри Стайлс, всё ещё сжимая его ладони (потные и холодные от волнения) в своих, вдруг наклонился к его губам и коротко поцеловал. Луи застыл и окончательно выпал из реальности, поэтому даже не подумал закрыть глаза или ответить на поцелуй. В голове всплывали воспоминания о том, как он часами смотрел на эти самые губы и думал, каково будет их целовать. — Прости, Луи? Всё в порядке? — Ох… Я думал, это я постоянно извиняюсь. Да, конечно, Иисусе, всё в порядке, всё просто идеально. Луи, едва сдерживая глупую улыбку, высвободил свои руки из его ладоней и обвил ими его шею. Так близко и так хорошо. Сейчас Луи не сомневался в том, что всё идёт по плану. — Второй дубль, ладно? Просто ты… сносишь мне крышу. — Как мило. На этот раз Луи первый поцеловал его. За кулисами ровно две секунды царила гробовая тишина, а потом все, как по команде, громко зааплодировали. Найл и Элла что-то кричали. Джош свистел. Даже Зейн хлопал и смеялся. Рядом с ним недоумевал фотограф. Зейн несильно пихнул его в плечо и сказал: — Снимай, Ленни, снимай скорее!