Театр, драма, Гарри Стайлс

Сцена 1

Репетицию действительно перестроили. Сделали большое обсуждение эскиза пьесы, потому что нового сценария не было вообще. Зейн сидел на краю сцены, рядом с подсветкой, и записывал разные предложения актёров, а также активно участвовал в обсуждениях. Лиам помалкивал, время от времени утыкаясь в телефон. Видимо, всё строчил свои сообщения. Гарри Стайлс вошёл в то состояние, когда он начинал работать с пугающим энтузиазмом, но было несложно понять, что он, как и Луи, затолкал события прошлого вечера в дальний угол. На первый взгляд казалось, что ему это удалось. Он умудрялся спокойно разговаривать с Луи, без стеснения смотрел на него — всё строго в пределах отношений режиссёра и исполнителя главной роли. Это немного отталкивало. Луи боялся отвечать ему, потому что теперь в его голове роилось ещё больше мыслей. Он виноват в том, что произошло. Из-за него Гарри взорвался. А Гарри будто игнорировал всё. Будто… эти воспоминания причиняют ему не меньшую боль, будто произошедшее задело его за живое, и теперь он даже думать об этом не хочет. Это была не ерунда. Это было настоящее столкновение двух противоборствующих сторон, и всё кончилось чуть ли не потасовкой. Луи пугали мысли о том, что он действительно ударил человека. Ещё больше его пугали мысли о том, что он ударил человека, который ударил его. Господи, он никогда даже представить не мог, что его ударит режиссёр. Режиссёры — народ своеобразный, но до таких крайностей доходить не должно. Это ненормально. А ещё изнутри разъедал стыд: Гарри ударил его, потому что Луи его довёл до этого состояния, и в какой-то момент его раздражение стало равно по силе раздражению Гарри. Луи участвовал в обсуждениях эскиза и планировании нового сценария неохотно. Старался не говорить слишком много и опасался часто смотреть на Гарри. Зейн и Элла кидали на него странные взгляды: они были единственными, кто заметил, что режиссёр и исполнитель главной роли ведут себя странно, временами натянуто вежливо. Но Зейн был очень тактичным человеком и предпочёл игнорировать происходящее, а Элла знала достаточно и думала, что Луи лишь пытается… сделать первый шаг. Только, казалось, этот первый шаг он пытался осуществить на костылях и с тяжёлыми переломами обеих ног. — Я думаю, сценарий получится замечательным. В ближайшие дни репетиций не будет, мне нужно около недели для адаптации новой версии, — говорил Зейн, подводя итог той «особой» репетиции. — В лучшем случае, я закончу и распечатаю сценарий для каждого через четыре дня, но для этого придётся не спать три ночи подряд и питаться только кофе, поэтому такой вариант я исключаю. Готовьтесь к новым постановкам, молитесь Эквусу… только без резни, пожалуйста. Как только сценарий будет готов, мы сообщим вам. Гарри смотрел на Зейна с сожалением. Луи с трудом проглотил вставший в горле ком. — Да, к слову, вы понимаете, что пока пьесу не одобрят, некоторые роли останутся… пустовать. Дэн, Лайла, Джош, я говорю о вас. Мне действительно очень жаль, что так складывается ситуация, но мы ничего не можем сделать. Приношу вам свои извинения, — Гарри, кажется, впервые говорил искренне. Без проявления лишних эмоций, но искренне. Он говорил то, что действительно было у него на уме. Что-то в его голосе и в том, как он говорил, заставляло Луи поджимать губы: внутри него бушевала странная смесь из чувства вины, стыда, обиды, боли и сожаления. Он приходил к мысли, что теперь тянется к Гарри с ещё большей силой. И ещё сильнее хочет помочь. — Итак, на этой ноте мы, наверное, закончим. Спасибо вам за ваше понимание, это неоценимо. Актёрский состав давно не выглядел таким озадаченным. Джош тупо моргал, Найл казался очень задумчивым, даже Элла избегала острить — а Луи точно знал, что у неё уже готова парочка шуток о нём и режиссёре… Луи запихал записную книжку и ручку в рюкзак, застегнул его и встал с кресла, готовый покинуть зал и на весь оставшийся день погрузиться в мысли о Гарри Стайлсе. Однако предмет этих самых мыслей неожиданно окликнул его и попросил задержаться. Это прекрасно слышали Найл, Элла, Кэролайн и, чёрт подери, Джош. Луи предполагал, что совсем скоро настанет его смерть — предположительно, от неловкости и слухов. Конечно, всё ещё оставался вариант избиения до смерти, но даже мысленно шутить об этом не хотелось. Гарри молча ждал, когда все актёры покинут большой зал, и скручивал в толстую трубку первоначальный сценарий «Эквуса». Луи топтался в проходе около второго ряда партера и выглядел как маленький запуганный зверёк. Он пытался казаться спокойным, но ничего у него не получалось. Гарри Стайлс прокашлялся. Луи почувствовал, как в животе что-то сжимается. — Луи. Луи кивнул. — Да, это я. — По поводу того, что вчера произошло. Нам следует поговорить об этом, верно? Луи снова кивнул. Вопреки тому, что ему больше всего на свете сейчас хотелось убежать, он подошёл ближе. Вести разговор издалека невежливо. — Конечно, стоит. — Без рукоприкладства или чего-то ещё хуже. Я хотел бы извиниться перед тобой за тот инцидент на малой сцене. Это было отвратительно, непрофессионально и оскорбительно по отношению к тебе. Луи не знал, что можно на это ответить. Ему действительно показалось, что он проглотил язык, но волшебным образом забыл об этом и сейчас мучается. Гарри положил сценарий рядом с собой, на сцену, и сцепил руки в замок. Он выглядел всё таким же уставшим и красивым, как вечером раньше. Только усталость была немного другая: не физическая истощённость после целого дня на ногах, а моральная. Он устал, очень устал от того, что происходило, от бесконечных проблем. У Луи сжалось сердце. Боже, он ведь и вправду влюблён. После вчерашнего он всё ещё до ужаса сильно хотел помочь Гарри, и оттого, что не мог этого сделать, остро чувствовал свою беспомощность и винил себя. — Давать сдачи начальнику — тоже не самый профессиональный поступок. И мне следует извиниться, — Луи вдруг понял, что эти слова вылетают у него изо рта поразительно легко, сами собой. И что они сопровождаются слабой улыбкой. Он опять говорил с Гарри мягко. Кажется, этот факт вызывал у самого Гарри недоверие. Он хмурился, глядя в одну точку над плечом Луи. — Я… ещё извини за то, что сорвался. И за «шлюху»… это ужасно. Я только сейчас начинаю понимать, что сказал, и почему случилось то, что случилось. Прости меня. Я очень сожалею. Луи абсолютно точно не планировал говорить всё это. В какой момент его язык начал работать против него? — Извинения приняты, — спокойно отозвался Гарри Стайлс. — Можешь идти, не смею больше тебя задерживать. Чёрт, да он, похоже, непробиваемый. — Репетиций для Алана Стрэнга больше не будет? Гарри замер. Его лицо не выражало никаких эмоций. — Нет, не будет, — секунду поколебавшись, ответил он. — У тебя есть целая неделя отдыха. Я надеюсь, этого будет достаточно, чтобы ты решил все свои проблемы и смог снова погрузиться в роль. — А ты за это время решишь свои проблемы? Луи уже мысленно готовил себе виселицу за очередное проявление подозрительного любопытства. Это же чёртов Гарри Стайлс, он сейчас опять гаркнет, что это не твоего ума дело. — Мои проблемы требуют больше времени, чем ты думаешь. Луи кивнул сам себе. Не потому, что что-то понимал. Просто ужасно захотелось посмотреть куда угодно — да хоть и на кроссовки — только бы не Гарри в глаза. Конечно, чёрт подери, его проблемы — это то, что Луи не в состоянии понять, как и его самого в определённые моменты. — Мои, пожалуй, тоже. Зачем он это сказал? Какой кошмар. Что он вообще делает? И что делать дальше? Если Гарри скажет сейчас «какая мне разница» или «какое мне до тебя и твоих проблем дело»? Что тогда?.. Но Гарри Стайлс ничего не сказал, подошёл к одному из кресел в партере, стал складывать сценарий в свою сумку. Луи неловко стоял неподалёку, не зная, что ещё сказать, как закончить разговор и как вспомнить, каким образом работают ноги, как уйти и не упасть по дороге. — Луи, тебе нужно что-то ещё? — спросил Гарри, посмотрев в его сторону. Луи замер. Вот неловко-то. Знаешь, что мне нужно? Чтобы ты заметил, как с тобой неудобно вести беседы. И чтобы ты заметил, что я выпрыгиваю из штанов, пытаясь понравиться тебе. — О, нет, ничего. Просто задумался. Тогда я пойду, — и тут он понял, что понятия не имеет, как стоит попрощаться. — До свидания. Хорошего вечера. — Хорошего вечера. Луи вышел из зала так быстро, как только мог. Кажется, со стороны это выглядело совсем как побег. Гарри Стайлс застегнул сумку и направился выключать свет. А потом, уже в вестибюле, он обогнал Луи и вышел из театра, даже не заметив его.

Сцена 2

Неделя без репетиций «Эквуса» тянулась мучительно медленно. Луи не знал, куда себя деть, и мечтал снова увидеть, как их хмурый режиссёр входит в зал, в одной руке — сценарий и ежедневник, в другой — сумка и пальто. Его растрёпанные волосы, внимательный недовольный взгляд, изгиб губ, странно-красивые черты лица… Именно такие странно-красивые люди всегда притягивали внимание Луи. Гарри был необычным, и так хотелось докопаться до истины, понять эту необычность, впитать её, запомнить в этом человеке всё-всё. Он… думал о Гарри Стайлсе. Если эти слова, конечно, ещё не потеряли свой первоначальный смысл. Он думал о Гарри Стайлсе так много, что это явление стало казаться болезнью. Луи заболел. Да, именно так. А ещё он исследовал соцсети и нашёл его аккаунт в Инстаграме. Теперь у Луи появилась возможность увидеть Гарри с совершенно новой стороны. Теперь он мог зависать на его странице (часами). Подписаться на Гарри Луи побоялся, только сделал себе отдельную вкладку с его аккаунтом. Инстаграм этого человека был едва ли не самым обычным. Личные фото, фото театральных афиш его постановок, фото из-за кулис, фото с премьер и с репетиций. Три или четыре фото с семьёй — с мамой и, вероятно, с сестрой. И там было около десятка фото с его парнем. Луи не помнил, как он выглядел в тот день на парковке у театра, но с лёгкостью догадался, что это он. Это был харизматичный брюнет с яркой улыбкой. На одном фото он обнимал Гарри и целовал его в щёку. На другом они были вместе на одной из премьер (нет, Луи не Шерлок Холмс, там просто была подпись) и держались за руки. Отдельно было несколько фотографий только с этим парнем. Смешных и милых. Где-то он, очевидно, сидел напротив Гарри в кафе и сдерживал смех, а его рот был набит едой. Где-то он сидел на берегу моря. Где-то стоял неподалёку, на выставке в картинной галерее. Где-то шёл по аллее парка (Луи с ужасом узнал сквер перед театром). Одна фотография, их самая первая фотография вместе, не изображала ничего, кроме крепко сцепленных рук. На одной из них виднелась знакомая татуировка креста — это была рука Гарри. Подписью было аккуратненькое голубое сердечко. Затем шли другие фото, но они не играли большой роли: фото с выпускного, с летнего отдыха, фото картин, книг, городские и сельские пейзажи. Ни одного селфи, ни одной истории. Много лайков. Много подписчиков. Комментарии. Гарри Стайлс определённо очень любил фотографировать своего парня. Луи начал заходить в Инстаграм Гарри ежедневно, ожидая хоть каких-то обновлений. Но обновлений никаких не было. Он не вытерпел и стал проверять даты последних публикаций. Последняя запись — фото сценария «Эквуса», опубликованное в конце августа. Больше двух месяцев назад. С тех пор — тишина. Последнее фото с его парнем (бывшим?) было выложено в середине июля. То фото из картинной галереи. Без подписи. Неужели они на самом деле расстались? С тех пор, как эта мысль пришла Луи в голову, внутри загорелся огонёк надежды: а может, действительно, получится? А может, когда-нибудь режиссёр заметит его в том самом смысле? Так, в напрасных (или не очень?..) надеждах проходили долгие дни. Временами они казались бесконечными. Через неделю стало известно, что Зейн закончил работу над эскизом пьесы. Луи ликовал и пританцовывал от радости.

Сцена 3

— Ты чего это? — спросила Элла во время короткого перерыва. Зейну понадобилось распечатать несколько копий нового сценария, поэтому он отошёл на некоторое время, и репетицию приостановили. В зале царил небольшой хаос — все говорили друг с другом, шутили. Лиам сидел в телефоне. Луи дёрнулся, услышав вопрос Эллы. — Я? Да ничего, — и улыбнулся, как идиот. — Что ты курил на той неделе? Ты обязан поделиться со мной. Или это антидепрессанты? Что ты принимаешь, шизик мой ненаглядный? Луи рассмеялся. Элла неисправима. Если ты грустный — она заметит, если ты на наркоте — тоже заметит и ещё шизиком назовёт… Интересно, как в её понимании связаны наркота и шизики? Кроме шуток, Луи не нуждался в травке, чтобы чувствовать себя весёлым и полным жизни человеком. Хотя, разумеется, с какой стороны посмотреть. Ему нужно было лишь увидеть один специфический наркотик, и всё вокруг начинало приобретать смысл. Гарри Стайлс. Хмурый, разговаривающий как-то маниакально, нервный, но не раздражённый и не бьющий людей. Гарри Стайлс, ничего не выкладывающий в Инстаграм месяцами. Гарри Стайлс, который очень-очень официально извинился перед ним за пощёчину. Гарри Стайлс, похоже, расставшийся со своим парнем — между прочим, не таким уж харизматичным и слишком выпендрёжным. Как петух. Разве может быть что-то лучше этого? — Я ничего не курил. У меня хорошее настроение. — Как там тот, чьё имя нельзя называть вслух? — Элла в ожидании приподняла брови и хитро улыбнулась. — Откуда мне знать? Вон он, подойди и спроси, если интересно. — Ты не знаешь? — Элла была удивлена. — Я подумала, что вы, должно быть… — Неа, — сказал Луи. — Ничего между нами нет. Но я фанатею, как девчонка, в его присутствии. — Фу, Луи, фу таким быть. Луи в ответ показал ей язык. Он так решил. Он принял решение даже не пытаться отрицать свои чувства. Он влюблён в Гарри Стайлса и слишком много пялится на него сегодня, в день первой репетиции эскиза пьесы. А кто его осудит? Он впервые за неделю видит свой предмет ночных мечтаний, почему бы ему не быть счастливым? Нервный Гарри по-прежнему был красивым, впрочем, для Луи эта красота стала его неотъемлемой частью. Он будет считать его красивым, даже если Гарри острижёт свои отросшие вьющиеся волосы, наденет мешок из-под картошки и измажется грязью. Без преувеличений. В тот день Гарри был в чёрных брюках (уже не таких широких, как обычно) и в светлой рубашке. Три верхние пуговицы расстёгнуты и вполне могли бы послужить причиной смерти Луи. Гарри Стайлс был так красив — Луи наблюдал за ним со странным восторгом и одёргивал себя, чтобы не пялиться на его открытую грудь слишком много. Да-да, виднелись две симметричные татуировки, простой крестик и (держите Луи, пока он не упал замертво) волосы на груди. — Что-то у тебя изменилось. Погоди-ка, что с твоим ртом, ты улыбаешься? — когда выдался момент, пошутил Найл. — Ларри реальны? — Что ты несёшь? — Констатирую факт. У тебя слюни изо рта текут, позволь, я их вытру, — Найл потянулся рукой к подбородку Луи. Луи засмеялся и шлёпнул его по ладони. — Да ладно тебе, хватит. Он снова чувствовал себя поразительно… хорошо. Как на первой репетиции «Эквуса». Чёртова влюблённость окрыляет — ох, как бы она не оборвала ему новенькие крылья. Это будет жестоко, но однажды обязательно случится. Такова жизнь. Такова безответная любовь. — Луи, ты сегодня просто светишься, звёздочка наша. Очень хорошо, мне нравится. Можешь же, когда стараешься. Только учти ещё вот что… — сказал Зейн ближе к концу репетиции и к этим словам прибавил несколько советов и поправок. Весь день Луи улыбался. Улыбался даже самому Гарри Стайлсу, а в ответ получал странный взгляд — то ли серьёзный, то ли напряжённый. Честное слово, он непробиваемый. Но почему-то этот факт не расстраивал, а успокаивал. Если бы Гарри резко изменил своё отношение к нему — это был бы уже не Гарри, верно? Они в тот день почти не разговаривали, но Луи не ожидал ничего другого. Может, он сходил с ума. Он никогда не чувствовал подобного: он никогда не чувствовал такой радости просто от возможности увидеть человека. Встречаться с ним, целовать его, кричать о любви на весь мир — всё это было лишним, всё это было не нужно. Ему хватало просто смотреть на него. Слышать, как он советуется с Зейном. Видеть, как он благосклонно игнорирует то, что Лиам не отрывается от своего телефона. Наблюдать за тем, как он включает свою профессиональную сторону и рассуждает о смысле пьесы. И понимать, что он занимает в его сердце всё больше и больше места.

Сцена 4

На подготовку эскиза пьесы выделили не так уж много репетиций. Гарри спешил отточить каждую сцену, сделать всё идеально. У него не было выбора, потому что актёрская игра — это всё, на что ему приходилось полагаться. Звуковое сопровождение убрали. С подсветкой никто больше не заморачивался. В качестве декораций оставили две скамейки слева и справа и в глубине сцены поставили трибуны на три ряда. Костюмов никаких, разумеется, не было. Актёров только обеспечили некоторым реквизитом — и это был дар Бена Уинстона, который очень хотел хоть чем-то помочь многострадальному «Эквусу». Он делал всё, что мог, в том числе рекламировал показ эскиза самыми разными способами. Луи пару раз наткнулся на посты в Инстаграме и Фейсбуке. Они собирали приличное число лайков. Была афиша на официальном сайте театра. В репертуаре эскиз занял самое первое место, чтобы привлечь внимание. Но кто знал, сколько человек на самом деле придёт на показ? Гарри Стайлс становился всё более нервным, однако он будто сдерживал себя. Он не срывался на актёров, тем не менее, всем передалось его напряжение. Все задавались вопросом: «А что будет дальше?». И никто не мог найти ответ. Луи особенно остро чувствовал перемены в труппе, но ещё сильнее он воспринимал оттенки настроения режиссёра. Вторая неделя репетиций выдалась тяжёлой. В театре поутихли толки о слишком требовательном молодом Гарри Стайлсе, режиссёре «Эквуса», «Тартюфа» и «Конца всего». — У меня есть вопрос по поводу финального эпизода… — начал Луи, когда после репетиции подошёл к Гарри. Гарри был относительно спокоен в тот день, и Луи предполагал, что с помощью какого-нибудь простого разговора у него получится хоть чуть-чуть с ним пообщаться. Казалось, Гарри Стайлс закрывался. Возможно, это действительно казалось, и притом одному только Луи. Но он… переживал. Разве можно жить в таком напряжении, в каком живёт Гарри? Надолго ли его хватит? Он становился подавленным, перестал модничать: больше не расстёгивал рубашки, носил толстовки и кроссовки, отпустил щетину. И эти мешки под глазами… Луи очень волновался. — Есть вопрос — задавай, не жди моего разрешения, — сказал Гарри. — Да, так вот… Я тут подумал… поздно, конечно, но подумал, что, возможно, в тот момент Алан пережил сильную паническую атаку, его поведение как раз говорит об этом, на мой взгляд. Можно ли это использовать, учитывая, что сцена уже полностью разобрана и… Просто это интересный вариант. Он мямлил, как девчонка, и это было не лучшее начало. Дубина, Томлинсон, ты дубина. — Паническая атака? — Гарри внимательно посмотрел на него. Как будто в словах Луи действительно был смысл. Как будто он недавно сам пережил паническую атаку, и при воспоминании об этом ему становилось дурно. Луи заволновался ещё сильнее. Хотя, пожалуй, куда уж больше? — Она самая. — Луи, ты сталкивался когда-нибудь с паническими атаками? Это сложно изобразить, если ты не знаешь этих ощущений. — Я понимаю, что это непросто. У меня была паническая атака, я хорошо запомнил свои ощущения, могу даже заняться этим на досуге. Поискать информацию, почитать статьи, посидеть на форумах. Мне кажется, должно получиться. Гарри задумчиво покачал головой. Луи не мог перестать думать о том, что он стоит в зале с ним наедине и на расстоянии всего двух шагов. Невероятно. И Гарри до сих пор не критикует его и не даёт пощёчины. Неужели это шажочек вперёд? Крохотный, но безвозвратный? — Идея очень хорошая, — Гарри нахмурился, обдумывая, что сказать. — Знаешь, это и вправду можно использовать. Но вот, что важно: ты имеешь в виду конкретно эпизод на конюшне, о котором Алан вспоминает? Что тогда он пережил паническую атаку, а то и не одну, и это был ещё один толчок к дальнейшим действиям? Луи нерешительно кивнул. Этот человек так красиво говорит. Идиот, прекрати непрерывно смотреть на его губы. Иисус Христос, у Гарри Стайлса, оказывается, серо-зелёные глаза. С голубыми крапинками. — Тогда мы можем предположить, что, вспоминая это, он осознавал, насколько плохо ему было, и снова пережил паническую атаку. В кабинете Дайзерта. Но в ту ночь на конюшне паника не могла быть обычной, так? Она должна была перерасти в выброс гнева, иначе Алан физически не смог бы выколоть глаза лошадям. Хвалю находчивость, только тебе придётся дважды сыграть сильную паническую атаку. Как ты думаешь, ты выдержишь? — Я думаю, да. Гарри кивнул, глядя на кресла зрительного зала перед собой. Луи ждал его вердикта и чувствовал, как у него потеют ладони. — Не случится настоящая паническая атака? Боже, это был знак заботы? Кто-нибудь, разрешите Луи переживать этот момент снова и снова до скончания времён! Они никогда не говорили так спокойно. За исключением некоторых моментов во время репетиций и тех случаев, когда Луи говорил мягко, потому что растекался лужей от своей влюблённости. — Нет. Тогда, когда я это пережил… в общем, причина была не самая страшная, и я выдержал. — Боязнь сцены? Если это произошло по причине страха сцены, то случиться может всё, что угодно. Мне важно психологическое состояние моих актёров, Луи. — Нет, это была не боязнь сцены, — он с секунду колебался, а затем снова поднял глаза и увидел, что Гарри Стайлс смотрит прямо на него и уже не равнодушно, как раньше. — Это было из-за разрыва с очень-очень близким мне человеком… Я имею в виду, к театру это не имеет отношения, всё будет хорошо. Голову будто набили ватой. Громко стучал пульс. Гарри Стайлс переживает. Гарри Стайлс сказал: «Мне важно психологическое состояние моих актёров, Луи». Гарри Стайлс теперь знает, что у Луи была паническая атака, когда его бросила девушка (одна из тех давних историй, о которых не хочется вспоминать). Да, он не уточнял, какой именно близкий человек и какого рода расставание. Но он сказал Гарри что-то до безумия личное, о чём ненавидит вспоминать. Это было ужасно волнительно для безнадёжно влюблённого Луи. — Что ж, поверю на слово. Тогда мы попробуем этот вариант. Добавим определённых эмоций — тебе стоит подумать, что именно ты изменишь в поведении Алана — и тогда посмотрим, как получится. Это всё? У тебя есть другие вопросы, пока я ещё не ушёл? Почему ты расстался со своим парнем? Почему не обновляешь Инстаграм? Что за метаморфозы с тобой происходили в октябре? Почему ты срывался на людей? Почему ты так неотразим даже в бесформенной толстовке и старой красной бандане? Пожалуйста, можно я тебя сейчас поцелую? — Нет, это всё. Большое спасибо.

Сцена 5

Луи чувствовал, что день прошёл не зря, когда спускался в вестибюль, на ходу застёгивая куртку. Зазвонил телефон — оказалось, его звали на повторное прослушивание на одну из главных ролей в небольшом сериале. Во время перерыва между репетициями Луи не только бездельничал и мечтал о Гарри Стайлсе. Он решил воспользоваться свободным временем и сходил на три прослушивания для трёх разных телепроектов. Пробы прошли довольно неплохо, ему обещали перезвонить представители двух проектов из трёх. И одни сдержали обещание. Разговор был приятным. Луи пару минут гулял по вестибюлю, внимал словам кастинг-директора и уже предвкушал предстоящее прослушивание. На роль отобрали всего двух кандидатов — и её получит либо Луи, либо какой-то левый паренёк, в котором они не были уверены. Луи заранее праздновал победу. Когда он положил трубку, голос бодрой женщины на том конце провода всё ещё звучал в голове. Нечасто подобные звонки бывают приятными. Обычно звонит какой-нибудь измученный клерк, разговаривающий так, будто вообще не открывает рот. Луи заметил, что сегодня нет той гардеробщицы — день тишины в театре. Шесть часов вечера, кончились репетиции, представлений нет. Но… Гарри Стайлс почему-то до сих пор не вышел. Луи знал: он всегда уходил сразу же после репетиции, оставался только для того, чтобы выключить свет и закрыть зал или заставить Лиама это сделать. Прошло уже пять минут, неужели Гарри решил уйти через служебный вход? Но он же всегда проходил через вестибюль, потом покидал здание и уходил куда-то вниз по улице. Луи оглянулся и прислушался. Шагов не слышно. Только тихо переговариваются охранники. Это… странно? Где Гарри? Он ещё делает заметки к пьесе? Или кто-то задержал его? А кто мог задержать? В театре никого уже нет. Ещё несколько минут Луи топтался в вестибюле в полном одиночестве. Выключили основное освещение, половина помещения и кассы погрузились в полумрак. Луи продолжал делать вид, что ему срочно нужно что-то потыкать в телефоне. В тёплой осенней куртке было жарко, он начинал потеть. И в какой-то момент Луи решил, что Гарри в зале уже могли убить. Нет, правда, ведь… Ох, чёрт. Он даже не мог придумать оправдание своему беспокойству. Поэтому Луи убрал телефон в карман и направился назад, в большой зал. Кому нужны оправдания? Никому. Это формальность, а он взрослый человек и имеет право делать то, о чём потом пожалеет. Если Гарри действительно ещё работает, то он просто заглянет в зал, убедится в этом и уйдёт незамеченным. Ничего не случится. И, само собой, что-то случилось. Луи зашёл в зал через служебный вход за кулисами и сразу же услышал звуки медленных шагов и чьё-то сбитое дыхание. Гарри. Перед ним был Гарри, который ходил по сцене из стороны в сторону. Одна его рука в волосах непрерывно дёргала вьющиеся тёмные волосы, другой ладонью он, кажется… утирал слёзы? Луи замер и ошарашено уставился на это зрелище. Гарри Стайлс. Сильный, мужественный, серьёзный, блестяще образованный, высокий, крепкий. У того самого Гарри Стайлса от рыданий подрагивали плечи и по щекам катились слёзы. У того самого Гарри Стайлса растрепались волосы и сползла на шею красная бандана. Тот самый Гарри Стайлс шмыгал носом, как ребёнок, и выглядел таким разбитым, что от жалости сжималось сердце. Луи смотрел и смотрел на это, пытаясь убедить себя не разрыдаться в самый неподходящий момент. Боже, что это за… Разве такое возможно? Разве может человек испытывать так много по отношению к почти что незнакомцу? Разве сердце может продолжать спокойно биться после этого? Разве Луи может сейчас уйти и оставить Гарри одного? Разве Луи может молчать и делать вид, что он не влюблён в этого прекрасного и несчастного мужчину? — Гарри… — только и смог произнести он. Гарри Стайлс вздрогнул и испуганно посмотрел на Луи, которого до этого не замечал в темноте кулис. За доли секунды вся ранимость и всё отчаяние исчезли с его лица. Вместо них появилась враждебность и ненависть. — Ты всё-таки что-то забыл? — холодно спросил он. — Что ты здесь забыл, Луи? Луи молчал и смотрел на него, не зная, что теперь делать. И вдруг безумная мысль мелькнула в голове и подарила хрупкую надежду. Ему больше нечего терять. Пусть режиссёр кричит, критикует, называет как угодно, кем угодно — он ко всему привык, он всё примет. Луи выпустил из рук ранец, подошёл к Гарри и обнял его. Так крепко, как только мог. — Я забыл это. Гарри Стайлс опешил. Несколько секунд он так и стоял, никак не реагируя на объятия. А потом сорвался и, едва заметно вздрогнув, обнял Луи в ответ. Они оба не понимали, что происходит, и, наверное, оба не хотели этого понимать. Это действие, которое сильнее слов, — зачем им вообще нужны слова? Ими нельзя было выразить и сотой части тех странных чувств, что бушевали внутри. Луи казалось, что он совершенно точно сейчас умрёт и даже не пожалеет об этом. Хотелось разрыдаться. Он всё время убеждал себя, что влюблён, и что Гарри нужна поддержка, и только в этот момент понял, что поддержка нужна и ему самому. Луи вечность не ощущал того, что ощутил тогда, в его руках. Это невероятно. Это был тот момент, о котором он совершенно точно будет вспоминать всю свою жизнь. Тепло чужого тела, запах этого треклятого одеколона Гарри, его рост (он был выше Луи на несколько сантиметров, и это было заметно), его ладони на спине, его дыхание совсем близко. У Луи кружилась голова, и сердце заходилось в бешеном ритме. Это был взрыв. Чёртов взрыв. Они долго не отстранялись. У Гарри дрожали плечи, но он не всхлипывал и не плакал. А потом они сидели рядом в глубине сцены на первом ряду трибун и молчали. Никто не мог объяснить, что произошло. И вдруг Гарри заговорил: — Я не чокнутый, не диктатор и не чрезвычайно амбициозный, как ты думаешь. — Я больше так не думаю, — ответил Луи. — Тебе не нужно ничего говорить, если ты не хочешь. Все срываются, правда? Слёзы — это не то, чего нужно стыдиться. Повисла пауза. — Знаешь, а врачи считают, что для нормального существования человеку необходимо четырнадцать раз в день обниматься. А может восемь — уже не помню. Это вроде бы важно для того, чтобы чувствовать себя счастливым, — Луи откинулся на второй ряд трибун, возвышавшийся позади него, и посмотрел на Гарри. Он больше не прятал подавленность. — Я понятия не имею, что у тебя произошло, но вижу, что тебе это принесло много боли. Говорить мне об этом или нет — твой выбор. Я могу уйти, если хочешь. Но могу остаться и сделать всё, чтобы ты почувствовал себя лучше. Мне совсем не трудно. Луи не знал, что он ещё может сказать, чтобы дать этому человеку понять: он не опасен и не желает ему зла. Поэтому осторожно положил руку Гарри на плечо. Гарри не отреагировал. — Ладно, тогда я, пожалуй, пойду. Боже, как Луи не хотел уходить. Он готов был умолять о возможности остаться, но делать этого не пришлось. — Нет, не нужно. Мы не очень хорошо поладили — уж не обижайся — но ты не самая худшая компания. Луи улыбнулся, а внутри уже прыгал от счастья. Гарри смотрел на него с благодарностью, и от этого мурашки удовольствия бежали по спине. Неужели они действительно сейчас говорят? Спокойно, уверенно, без любых странных происшествий? К этому можно и привыкнуть… — Я недавно расстался с человеком, который был смыслом моей жизни. Поэтому я… такой. — Ты всё тот же человек. Плохие времена не делают из тебя ужасного кровопийцу. — А я похож на него, да? Луи внимательно посмотрел на Гарри. Как же ему нравилось удерживать с ним зрительный контакт. В глазах Гарри можно было утопиться — да, по своему собственному желанию. На него хотелось смотреть, не отрывая глаз. — Ты похож на человека, которому очень плохо. — Диктаторы никогда не были психически уравновешенными. — Это точно. Но ты не диктатор, Гарри. Если я задел тебя тогда… — Ты показал мне, в кого я превратился. — Я стал зеркалом? — Луи попытался пошутить. — Прости меня. Правда. Я был отвратителен. Гарри покачал головой и уставился прямо перед собой в бордовое море кресел в зрительном зале. И тут Луи захотелось прервать тишину. — А что за человек? Который был смыслом жизни? Я не настаиваю. Мне просто хочется понять. Если ты позволишь. Гарри Стайлс странно улыбнулся, тоже откинулся на второй ряд сидений и пожал плечами. Что этот ответ должен был означать? Луи судорожно придумывал, что теперь делать. — Любимый человек? — он прокашлялся. — Твоя девушка? Он пытался сделать вид, что ничего не знает о его жизни. Гарри вздохнул. Они снова смотрели друг другу в глаза. Как же это завораживало. Безумие какое-то. — Луи, ты же прекрасно знаешь, что я гей. Да, я расстался со своим парнем. Мы встречались чуть больше года, это было невероятно, и мы перевернули жизни друг друга с ног на голову. Я знаю, что в августе ты видел нас на парковке. Ты тогда зашёлся таким страшным кашлем, что нельзя было тебя не заметить. Вскоре после этого он изменил мне, и я бросил его. Достаточно подробно, чтобы потом ходили слухи? — Я не распускаю слухи. — Хорошо. Он расстался со своим парнем. Он расстался со своим парнем. Он расстался со своим парнем. Он расстался с тем петухом… Ещё чуть-чуть и Луи бы порвало от счастья. И Гарри Стайлс всё-таки гей — не новость, но всё же очередная причина для радости. — Что случилось, когда я ушёл? И пришёл снова. — Где твоя тактичность, Луи Томлинсон? — Где была твоя тактичность, когда ты дал мне пощёчину? Гарри вдруг по-настоящему рассмеялся. — Где была твоя тактичность, когда ты назвал меня шлюхой? — Где была твоя тактичность, когда ты в пух и прах разносил мою игру? Гарри улыбался, и от этого Луи хотелось верещать. Впервые он слышал, как их грозный режиссёр шутит и улыбается. А ещё от улыбки на его щеках появлялись ямочки. Если это не причина для того, чтобы не переставать любить его до конца своих дней, то Луи не знал, что это такое. Магия, определённо, магия. Магия Гарри Стайлса и магия театра. — Этот спор может длиться очень долго. Ничего не случилось. Я сорвался без причины. В последнее время это случается со мной, зато помогает выплеснуть эмоции. — Я заметил, что ты больше не орёшь на нас. — Это потому, что ты, Луи Томлинсон, наконец-то начал играть. Потому что я без памяти влюблён в тебя, Гарри. Луи улыбнулся и промолчал. Какое-то время они продолжали сидеть в тишине, но это была не та тишина, которая возникает от недостатка слов. Никто из них не был против этой тишины. — Ты считаешь меня ужасным актёром? — как будто между делом спросил Луи. Гарри покачал головой. — Я такого не говорил. У тебя своеобразный подход к построению отношений с режиссёром, однако ты неплохо играешь. Особенно когда стараешься, — он внимательно посмотрел на Луи. — Своеобразный? Какое подходящее слово. Зал вновь погрузился в тишину. Стоило ли что-то говорить? Луи не знал, да и зачем ему было знать? Он полагался на свои ощущения и плыл по течению. Гарри был на удивление прост в неформальном общении. Зачем всё усложнять? — А вообще-то ты мой первый проблемный режиссёр. Луи хотелось истерически смеяться от двусмысленности этой фразы. — Всё, что я от тебя слышу, это прозрачные намёки на то, что я тиран-диктатор. Мне начинает казаться, что ты нарываешься на неприятности. — В таком случае, как насчёт того, чтобы ещё раз отработать друг на друге парочку ударов? Гарри Стайлс скромно улыбался и качал головой. Какой же он… великолепный. — Меня предупреждали, что ты… такой. — Что? Какой я? Луи замер и удивлённо взглянул на него. Гарри смотрел вперёд, сцепив руки в замок. Даже будучи полностью расслабленным, он казался… боссом. В его расслабленности было что-то, намекающее на руководящую должность. Будто он годами сидел в этой позе и отправлял заключённых на казнь — соответственно, угрожающее спокойствие стало его отличительной чертой. И всё равно это притягивало. Луи заметил, что ногти на больших пальцах у Гарри криво накрашены чёрным лаком. В сочетании с этой банданой это так очаровательно и по-гейски… Луи, перестань, ты снова начал пялиться на его губы! Держи свою влюблённость в узде, и так смотришь на Гарри Стайлса, как на небесное божество. Удивительно, что ты ещё не отведал полдюжины мух, — рот-то вообще не закрывается. И слюни текут по подбородку, как говорил Найл. — Зубозаговаривающий. Не лезешь за словом в карман. Выскочка. — Кто тебе это рассказывал? — Луи нахмурился. Да, ладно, это правда, но какого чёрта?.. В этом театре любят почесать языками. Так сильно любят, что сеть сплетен опутывает всех и каждого в этом священном храме искусства. — Зейн, когда уговаривал меня взять тебя на роль. — И ведь надо же, уговорил… — Точно, — Гарри вежливо улыбнулся, а затем встал, пересёк сцену и спрыгнул в зрительный зал. На кресле в первом ряду по-прежнему лежали его вещи. Собирается спровадить меня — догадался Луи и тоже встал. Пару секунд он не мог понять, куда дел свой рюкзак. Он обнаружился слева от трибун, одинокий, в полумраке похожий на унылую чёрную лужу. Только сейчас он понял, что в какой-то момент снял куртку и всё это время держал её в руках. И хорошо, иначе пот тёк бы с него ручьём. — Спасибо за твои слова, Луи, — вдруг произнёс Гарри. — И за то, что не стал осуждать, тоже. Спасибо. Луи повернул голову в его сторону. Ох, слишком много этого человека. Слишком много Гарри. Слишком много мыслей о его словах, о его красоте и о его губах. — Обращайся. До свидания, — только и смог сказать Луи. И быстро направился к служебному выходу. Так быстро, что снова казалось, будто он бежит от кого-то. Гарри наблюдал за ним — от этой мысли голова отказывалась соображать, а в глазах начинали плясать звёздочки. Может, он уже давно не дышит и на самом деле это кислородное голодание? В коридоре Луи, не замечающий ничего вокруг, с дурацкой улыбкой налетел на тележку уборщика. Был осыпан ругательствами и проклятиями, опрокинул ведро с водой и долго извинялся перед уборщиком. Гарри Стайлс, покинувший зал через пару минут после Луи, сразу понял, кто виноват в появлении большого мокрого пятна на ковровом покрытии в коридоре. И едва сдержал смех. Да, это был тот самый злобный тиран и диктатор.

Сцена 6

Луи больше не вспоминал о тайной бутылке виски своего отчима. Он вспоминал только о том дне, когда обнимал Гарри Стайлса и говорил с ним. Шутил, получал шутки в ответ и, Иисусе, заставил его улыбаться и смеяться. Как такое вообще возможно? Неужели ему ничего из этого не приснилось? И всё было просто так, взаправду? Иисусе, Иисусе, Иисусе — Луи будет гореть в Аду. Следующий день был как чёртов праздник. И на репетиции он скакал как попрыгунчик, не в силах удержать в себе счастье. На него обратил внимание человек, в которого он влюблён, понимаете? Понимаете? Возможно, он сходил с ума (или уже сошёл). Элла снова шутила про наркотики. Зейн тактично хвалил его игру. Найл стал больше хитро улыбаться. А Гарри был спокойным, но не таким, как раньше. Он был умиротворённым — в этом состояло главное отличие его нового спокойствия. Луи смотрел на него и едва сдерживал улыбку. Кроме этих факторов, сначала не было никаких других изменений, которые бы намекали на случившееся. Случилось ведь, ни много, ни мало — взаимопонимание! Это был удивительно плодотворный день. И что тоже важно: Гарри учёл его предложение о панической атаке Алана. То есть, действительно учёл. В начале репетиции спросил его о том, как он предлагает это изобразить, внимательно выслушал, внёс небольшие коррективы и рассказал о чувствах, которые переживал он. Луи слушал с приоткрытым от удивления ртом. Гарри говорил о такой личной ситуации перед всем коллективом: перед Зейном, Лиамом (летающим в облаках), перед всем актёрским составом и парой техников, которые возились с декорациями. Он просто говорил и будто освобождался от этой истории. Что может быть искреннее этого? Луи влюблялся всё больше и больше с каждым словом, сказанным им. — У меня закончились выпускные экзамены, мне было семнадцать, и я подал заявки в три университета. Возможность попасть туда, пройти конкурсный отбор и начать учиться была для меня всем. И так случилось, что везде мне отказали. Я помню, что мне пришли электронные письма, я сидел на маминой кухне с телефоном в руках и трясся от страха, открывая почту. А когда открыл и прочитал сообщения, мне было уже настолько плохо, что меня вырвало. Меня трясло как наркомана во время ломки несколько часов, жизнь — можете не верить — проносилась перед глазами, и от этого я ещё сильнее накручивал себя. Я хотел умереть и перестать существовать, потому что моё существование стало бессмысленным. Гарри прокашлялся, заметил, что его рассказ увлёк всех, кто находился в большом зале, и продолжил: — У меня были две панические атаки, они шли практически подряд. Душу выворачивало наизнанку, как и у Алана на конюшне. Моя мама боялась, что в какой-то момент между приступами паники я не выдержу, схвачусь за нож и вскрою себе вены. Вот такая история. Конечно, трудно сравнить с историей Алана крушение моих юношеских надежд, но, к слову, мне ведь было столько же лет, сколько ему… Он перевёл дыхание. — В первую очередь, тебя одолевают отчаяние и ужас. Это очень сложно описать. Они будто топят тебя. Луи, представляешь это себе? Представь. Твоя задача суметь передать это. Работа должна быть буквально ювелирной: шаг влево, шаг вправо — расстрел. Луи взорвался смехом. Гарри смотрел на него с полуулыбкой. Он сделал это специально! Он действительно специально пошутил про диктатуру… во время рассказа о панических атаках. И пошутил не так, что рассмеялись все, а пошутил только для него. Как… чёрт подери, разве такое возможно? Даже если Луи попадёт в Ад за мужеложство и упоминание имени Господа всуе, сейчас он всё равно в Раю. Шутку не понял никто, кроме него. Найл шипперил, и это было видно по его скептическому выражению лица, без слов говорившему: «И вы собираетесь утверждать, что между вами ничего нет?». Элла была удивлена. Зейн неловко прокашлялся. Хэйли и Эндрю искренне не понимали, как можно смеяться над паническими атаками. Техники, наверное, мысленно крутили пальцами у висков. Кэролайн и Лиам хмурились. Луи прокашлялся, мгновенно почувствовав себя виноватым. — Извините, локальный мем. Это… — Старая шутка, да. Времён холодной войны и железного занавеса, — подтвердил Гарри. Луи готов был боготворить его за это пояснение. — Давайте продолжим. Вот, что ещё хотелось бы сказать об этом состоянии, чтобы ничего не упустить… — тут же перевёл тему режиссёр. За это Луи тоже был ему благодарен. Репетиции стали другими не только потому, что теперь каждый раз они успевали прогнать весь эскиз от начала и до конца, но и потому, что изменилась атмосфера. Существенно изменилась. Стало легче, стало спокойнее. Луи был уверен, что причиной изменений был Гарри. Актёры не узнавали своего режиссёра. Исчезло давление, исчезли неприятные перепалки. Гарри незримо изменился — никто не мог понять, происходит ли с ним что-то на самом деле или нет? И Луи тоже не понимал. Уходя из зала после репетиции (как всегда одним из последних), он сказал: — Хорошего вечера, Гарри. А потом едва не умер (опять), получив в ответ лёгкую улыбку и вежливое: — До свидания, Луи. В коридоре Найл ткнул его локтем в бок. Такой самодовольной улыбки Луи давно не видел на его лице. — Ты начал называть режиссёра по имени. Он отвечает тебе тем же. Как ты мне это объяснишь, шалун? — Я не обязан перед тобой отчитываться, старый извращенец, — Луи скорчил Найлу рожу и показал средний палец. — Ох, дерзкая дива встречается с другой не менее дерзкой дивой… — Неправда, мы не встречаемся. Просто… нашли общий язык. — Это тот язык, при помощи которого кто-то кому-то отсосал? Признавайся: ты ему или он тебе? Луи захохотал. А потом несильно ударил Найла по плечу, в результате чего завязалась шуточная потасовка. И именно в этот момент по коридору шёл… Бен Уинстон. Выражения лиц парней были непередаваемыми.

Сцена 7

И ещё одно удивительное событие произошло через пару дней после ранней репетиции около двенадцати часов дня. До показа эскиза пьесы оставалось чуть больше недели — десять дней. Начинался декабрь, а датой показа назвали восьмое число. Все волновались, и Луи замечал, что прежнее умиротворение Гарри постепенно видоизменялось и превращалось в тщательно скрываемое беспокойство. Напряжение, казалось, скоро снова возьмёт над ним верх. Но Луи не мог ничего сделать, он боялся показаться навязчивым теперь, когда Гарри… начал немного доверять ему. Они больше взаимодействовали, не чувствуя неловкости. Луи считал это огромным достижением. Но понятия не имел о том, что случится в тот день. Ещё не все актёры разошлись, Найл рассказывал Лиаму анекдот (к счастью Лиама, не про Америку). Зейн беседовал с Кэролайн и Хэйли. Элла рылась в своей сумке, в которой обычно таскала кипу документов, чтобы выглядеть авторитетно. Студенты-лошади смеялись, гурьбой выходя в коридор. — Луи Томлинсон, можно тебя на пару слов? Луи мысленно упал в обморок, а в реальности подошёл к Гарри, с курткой и рюкзаком в руках, не сдерживая улыбку. — Да, можно. — Как ты смотришь на некий… скажем так, бизнес-ланч со мной? Сегодня, разумеется. Мысленно Луи повторно упал в обморок. Но на самом деле просто ещё шире улыбнулся. У него дрожали руки, поэтому он зажал куртку подмышкой и быстро спрятал их в карманы толстовки. Гарри был расслабленным, однако Луи был уверен, что он тоже немного волновался. — А по какому поводу? — Чтобы обсудить показ эскиза, — невозмутимо ответил Гарри. — У меня есть к тебе как к исполнителю главной роли серьёзный разговор. После показа будет обсуждение, что тебе, конечно, известно. Разговор об этом. — О, хм, да… само собой. Так, и куда мы идём? Гарри усмехнулся. — В «Макдональдс». — Лучшее место для бизнес-ланча. — Ещё бы. Тебя не затруднит подождать меня ещё… — Гарри взглянул на наручные часы, — минут десять? Нужно оставить Лиаму кое-какие инструкции и найти Бена. Луи открыл рот, чтобы сказать «я буду ждать тебя хоть вечно», но вдруг забыл, как говорить. В голове визжала сирена, живот скрутило от волнения и, боже, Луи даже покраснел. — Луи, так тебя не затруднит? — Гарри повторил вопрос, очевидно, забавляясь его ступором. — Ты можешь сразу идти, если сильно голодный, а я тебя догоню. — О, нет, нет, всё замечательно. Я не против подождать. Буду внизу. Гарри кивнул с вежливой улыбкой и направился к Лиаму. Луи несколько секунд не мог понять, что произошло, и тупо пялился на его спину. А потом опустил голову и покинул зал, натягивая куртку. В вестибюле, проходя мимо зеркала, Луи увидел лохматого парнишку, покрасневшего, с глупым весёлым выражением лица. Мальчишку, который будто собирался на первое свидание. А в это время Гарри Стайлс торопливо застёгивал пальто. Найл, Кэролайн, Хэйли, Элла и студентики покинули большой зал. Лиам был за кулисами. Зейн, уже одетый и готовый уходить, подошёл к Гарри. — Это совершенно не моё дело, — сказал он и сделал паузу. Гарри насмешливо посмотрел на него. — Да, это совершенно не твоё дело. Что бы ты ни имел в виду. — Мне определённо не стоит этого говорить, но в этот раз я не хочу молчать. — Что такое? — Ты ведь замечаешь, правда? То, как он смотрит на тебя? — И как он на меня, по-твоему, смотрит? — Гарри покачал головой. — К слову, о ком мы говорим? Если о Лиаме, то он не выглядит похожим на маньяка, хотя его улыбка меня иногда пугает. Зейн молчал. Молчал так, что Гарри стало неудобно из-за своих слов. Он прекрасно понимал, что речь идёт не о Лиаме. — Да, — Гарри вздохнул и поправил воротник. — Я замечаю всё. — Он влюблён, Гарри. Он сияет, когда ты заходишь, взгляда от тебя оторвать не может. Ты… понимаешь это? — Понимаю. — Что ты собираешься делать? — Зейн волновался, но старался не показывать этого. — Сначала сходить с ним на ланч, а там посмотрим, — невозмутимо ответил Гарри. — Теперь, если ты закончил безосновательно опекать взрослого человека, то я пойду, он ждёт меня в фойе. Кстати, ты не видел Бена? — Нет. Вероятно, он в кабинете. — Благодарю. До вечера. Зейн, немного обескураженный, коротко попрощался и покинул зал. Из-за кулис вышел Лиам и пожаловался на то, что что-то не так с выключателями. Гарри Стайлс в очередной раз послал его к техникам и, забрав сумку, отправился на поиски художественного руководителя театра.