Тяжелее воздуха

На высоте в десять тысяч метров Пер старается забыть о том, что земля существует. Нет ничего хорошего в том, чтобы думать: там, внизу, раскинулась бесконечно бурлящая свинцовая поверхность Атлантического океана. Всего два раза ему снился этот отвратительный сон, в котором он был в кабине один, и внезапно срабатывал индикатор свала, потом сигнал тревоги о потере скорости, а он не понимал, что происходит, и пытался вызвать командира корабля... Сон заканчивался ощущением падения, когда потерявшая управление машина проваливалась сквозь облака, почему-то абсолютно ровно, и он, прижатый к креслу второго пилота чудовищной перегрузкой, мог только наблюдать, как несется навстречу темная холодная поверхность воды. На следующей медкомиссии Пер честно сказал о своих снах. Ему прописали какие-то таблетки, кошмар больше не повторялся. Но хватило и пары раз — теперь, когда самолет только набирает высоту, Пер старается не думать о земле. Непрекращающийся аэродинамический шум и легкая тряска напоминают ему, что их судно тяжелее воздуха рассекает этот воздух со скоростью примерно девятьсот пятьдесят километров в час, и, пока двигатели исправно выполняют свою работу, а подъемная сила держит крылья, над всей поверхностью Атлантического океана не найти убежища безопаснее и надежнее, чем фюзеляж их Боинга, одетый в бело-голубую ливрею. Техника, созданная для длительных перелетов, обладает достаточным запасом надежности, чтобы встретить любую чрезвычайную ситуацию. И все равно Пер лежит на узком спальном месте в комнате отдыха экипажа, под салоном бизнес-класса, рядом с багажным отделением, и смотрит в пустоту, даже не зная, сколько удалось поспать. Когда закрывал глаза, напротив еще лежал Курт Альбертссон. Теперь на его месте, отвернувшись к стене, сопит Джек Рамирез — командир сменного экипажа. Двигаться и смотреть на часы не хочется. Если осталось пять минут — лучше провести их в покое. Пер думает о том, какой тяжелый в этом году выдался октябрь. Осенью всегда ощущается упадок сил, настроение тоскливое. Бригитта ведет себя странно. Хотела сняться с рейса, потом передумала. Перед обратным рейсом внезапно заявила, что им нужно серьезно поговорить. Пер напрягся, но разговора так и не последовало. Хочет заявить, что вся их скоротечная любовь в небе с короткими случками на земле — банальность и пошлость, и продолжать не стоит? — Сорок минут ориентировочно, — говорит над ухом знакомый голос. Пер поворачивается, открывает глаза и видит Паркера. Второй пилот сменного экипажа выглядит усталым. Всего четыре часа, а уже выжат, как лимон. На Боингах у него еще какие-то смешные часы налета. Кажется, его совсем недавно перевели на международное направление, и сразу — такой долгий рейс. Пер помнит, как был на его месте. Кивает, быстро поднимается, обувается и поправляет одежду. — Как там? — Тряхнуло немного. Не почувствовал? — Нет. Выходит, сон все же был крепким. — Ничего, все еще впереди. Удачи. У Пера пять тысяч часов в воздухе, из них почти триста — на Боинге. Но сейчас он почему-то ощущает смутное беспокойство, думая о предстоящей посадке. *** — Там точно нет арахисового масла? У меня аллергия, я могу умереть! Бригитта стоит над мужчиной, расположившимся в широком кресле бизнес-класса с застывшим, профессионально-взволнованным лицом, и думает о том, что сегодня, наверное, просто отвратительный день. — Давайте я еще раз взгляну на состав, мистер Кларксон. Выражение лица у мужчины становится торжествующим. — А что вы там в прошлый раз вычитали? — едко уточняет он. — Все то, что прочитала вам вслух. Но если вы волнуетесь, я просто заменю батончик. Не возражаете? Примиряющая улыбка, которую она иногда репетирует перед зеркалом. И мысли о том, что какая-то сволочь что-то перепутала, а ей теперь отдуваться. Бригитта забирает у мистера Кларксона сладкий батончик и двигается по проходу, когда пол под ногами вздрагивает. Она хватается за спинку ближайшего кресла. Ничего страшного не случилось, но сердце колотится так, что пульс стучит в висках. Раньше с ней такого не бывало. В очередной раз Бригитта жалеет, что не отказалась от рейса. Надо было остаться. Или хотя бы зайти в аптеку и купить этот дурацкий тест на беременность. Задержка — три недели. Пора бы уже точно узнать, что с ней происходит. Теперь еще и внезапный страх. Всплеск гормонов? Обострившийся инстинкт самосохранения, намекающий, что теперь она ответственна не только за свою жизнь? Чушь какая. Просто осенью она всегда ощущает упадок сил. А впереди еще зима. Но гораздо раньше наступит необходимость сходить к врачу. Почему так произошло? Осечка в такой неподходящий момент. Она не хотела обзавестись ребенком в двадцать шесть. Она к этому не готова. Перебирая коробки в кладовой, Бригитта ощущает, как что-то в нутре гигантской машины пришло в движение. Она узнает это по мельчайшим приметам, знакомым лишь человеку, проводящему в воздухе немалую часть жизни. Самолет начинает снижение. Уже недолго осталось дожидаться посадки. И она скоро будет дома. Но тут из салона слышатся взволнованные голоса. — Господи! — восклицает кто-то из пассажиров. — Господи милосердный! *** Любой, кто увидит Курта Альбертссона в кресле командира экипажа, подумает, что в смену этого человека все пройдет гладко. Курту сорок восемь лет, возраст весьма почтенный для пилота, за штурвалом Боинга он налетал уже восемь тысяч часов, а сколько раньше — он уже не сможет подсчитать без документов. Даже в сложной ситуации, даже в действительно очень сложной — он ни разу на памяти Пера даже голос не повысил. Присутствие такого человека всегда внушает уверенность. Капитан отключает автопилот и кладет руки на штурвал. — Нарвик, говорит борт 84302, идем 9 700, запрашиваем разрешение на 9 400. В наушниках слышно, как диспетчер Нарвика объясняет что-то позывному «274», тон голоса у него взволнованный, но слов почти не разобрать. Кажется, вопреки всем нормам, говорят по-норвежски. Наконец, обмен данными заканчивается. Курт терпеливо повторяет запрос на смену эшелона: — Нарвик, борт 84302, идем 9 700, запрашиваем 9 400. — Понял вас. Запрос одобрен. Борт 84302, занимайте 9 400. Самолет медленно опускается с одной воздушной трассы на другую. Пер привычно следит за параметрами приборов и курсом — все в норме. До посадки осталось еще два контрольных пункта и около получаса по бортовому времени. Мир под окнами кабины затянут сплошным облачным покрывалом. Похоже, на побережье снова пасмурно. Хотя, бывает там по-другому в это время года? Пер не помнит, чтобы Гардермуэн встречал их отличной погодой. Либо пасмурно, либо ветрено, либо сыплет снег. Не удивительно, что местные любят шутить, будто в Норвегии год состоит из двух зим. Температура воздуха низкая, если продержится такой еще немного — облачное покрывало может распространяться почти до поверхности земли. Пер смотрит на приборные панели и внезапно понимает, что видит такую картину впервые. Небо стало слишком многолюдно. Множество светящихся точек на экране, воздушное пространство нагружено куда больше обычного. — Борт 84302, говорит Ставангер-контрольный, займите высоту 9 800. Чуть повернувшись, Пер смотрит на Курта. Тот лишь сдвигает брови. — Ставангер-контрольный, вас не понял, я 84302, следую курсом Нью-Йорк-Кеннеди — Осло-Гардермуэн, прошел траверз Нарвика, требуется снижение до 7 600. — 84302, снижение невозможно. Усильте набор высоты. Выходите на 9 800. Как поняли? За голосом диспетчера слышен какой-то нарастающий шум, отзывающийся щелкающими помехами в эфире. Пер чувствует, что ладони стали липкими от пота. Такого раньше никогда не было. Почему запретили менять эшелон там, где их рейс делал это каждый раз? Зачем набор высоты? Голос у Курта ровный и спокойный: — Ставангер-контрольный, вас понял, подтверждаю набор высоты и выход на 9 800. Диспетчер, что происходит? Нам нужен выход на глиссаду. — Кто говорит? — вклинивается в передачу чей-то громкий голос. — Всем взлетный! Прекратить сниж... — Борт 84302, Ставангер-контрольный, снижение невозможно, следуйте указанным эшелоном до следующего контрольного пункта. Произошла чрезвычайная ситуация. Повторяю. Снижение невозможно, следуйте строго по трассе, борт 84302. Чрезвычайная ситуация, на н... Гул в наушниках нарастает, помехи забивают голос диспетчера. Среди шороха, похожего на звук приливных волн, неожиданно четко звучит: — Ставангер, что-то падает с неба! — Черт, диспетчерская пропала, — говорит Курт. Перу кажется, что он ослышался. Переведя взгляд за окно, он замечает, как ровное одеяло туч изнутри озаряется оранжевой вспышкой. — Ставангер, как слышно? Наблюдаю падение обломков! Ставангер, прием!!! Здесь части самолета!!! Гул нарастает. Перу нестерпимо хочется сорвать наушники, но он не может поднять руку. Не может даже пошевелиться. Когда гул обрывается, Перу кажется, что он просто оглох. Самолет плавно набирает высоту. Впереди на трассе появляются едва различимые черные точки, отсутствующие на радаре, и они стремительно приближаются. *** — Быть этого не может! Хватит! Заткнись! — Эти суки нанесли удар! Здесь так написано! Это уже во всех новостях! — Пожалуйста, сохраняйте спокойствие! — просит Бригитта, но ее никто не слушает. Пассажиры галдят, какая-то женщина истерично рыдает, закрыв лицо руками. Судя по звукам, доносящимся из-за задвинутой шторы, в соседнем классе происходит то же самое. — Сохраняйте спокойствие, нам ничего не угрожает! Бригитта чувствует, как пол начинает вибрировать под подошвами неудобных туфель на каблуках. Самолет набирает высоту, значит, действительно происходит что-то неправильное. Что-то чудовищно неправильное. Шторка отлетает в сторону, в проходе появляется растрепанный краснолицый мужчина. Взгляд у него бешеный, на руке висит Анна — стюардесса хвостового отделения. Сзади маячит ее коллега Хельга. — Пропустите! Мне нужно видеть капитана судна! — орет мужчина Бригитте в лицо. — Сейчас это невозможно. Произошла внештатная ситуация. — Ты что, одурела, сука, какая ситуация?! Там внизу — огонь! Пусти сейчас же! — Сядь и жди! — кричит кто-то из пассажиров бизнес-класса. — Пусти! — Пожалуйста, мужчины, помогите! — чуть не плача, просит Анна. — Пусти, тварь!!! Бригитта лишь инстинктивно расставляет руки, думая, что он может толкнуть ее в грудь. Но она ошибается — под крики пассажиров мужчина с размаху впечатывает кулак ей в лицо. Ковровая дорожка бьет по затылку, Бригитта с удивлением смотрит, как над ней начинается потасовка. Ей наступают на руку, невыносимо больно, потом на живот. А потом сверху падает что-то тяжелое и мир гаснет. *** — Что происходит? — спрашивает Паркер, заглядывая в кабину. — Зайди и заблокируй за собой дверь, — приказывает ему Курт. В кабине слышно крики из салона. Паркер медлит, глядя на основной экипаж со страхом. — Ставангер-контрольный, ответьте. Ставангер-контрольный, ответьте борту 84302, — механически повторяет Пер, меняя настройки сигнала, но ничего не помогает. Диспетчерская исчезла. Хуже того, возникает чувство, что земля исчезла вообще. Частоты молчат. Единственная примета того, что окружающий мир существует — два истребителя, зависшие на высоте 9 800 и почтительном расстоянии от Боинга. Они выглядят так, будто сошли с кадров какого-то нового боевика о вторжении инопланетян. Пер никогда не видел боевых самолетов, он не понимает, стоит ли бояться, или нужно обрадоваться тому, что они появились. Все происходящее выглядит, как дурной сон. — Рамирез уже на ногах? — спрашивает Курт. — Д-да... Он пошел будить стюардов. — Отлично. Значит, с ситуацией в салоне они разберутся. Зайди и заблокируй дверь. Паркер слушается, запирает замок трясущимися руками и зачем-то приваливается к полотну спиной, будто это поможет двери продержаться дольше в случае штурма кабины. — Бортовой номер 84302, ответьте Соколу 8, — доносится по связи требовательный голос. — Вот хрень, — недовольно бормочет Курт, потом откашливается и произносит громко: — Сокол 8, борт 84302 на связи. — Борт 84302, приказываю снижаться. В кабине самолета на несколько мгновений повисает глухая тишина. — Борт 84302, как слышите? Немедленно снижайте высоту. Левый истребитель, качнув крылом, начинает приближаться по касательной. Пер внезапно понимает, что пилот пытается установить визуальный контакт с их кабиной. Если приглядеться, сквозь стекло можно увидеть силуэт его повернутой головы. — Сокол 8, вас не понял, диспетчер Ставангер-контрольного отдал распоряжение о наборе высоты. Следую на эшелоне 9 800 до следующей контрольного пункта, Осло-Гардермуэн, согласно распоряжению. — Борт 84302, контроль с земли отсутствует. Я — Сокол 8, база Амеди. Полномочиями, данными мне ВВС Норвегии, приказываю вам снижаться до 6 800. Подтвердите прием приказа. Курт хмурится все больше. Пера внезапно отвлекает какой-то тонкий жалобный стон. Он оборачивается и видит, что Паркер сидит на полу кабины, медленно покачиваясь взад-вперед, взад-вперед. — Черт, похоже, мы снижаемся, — говорит Курт. И следом добавляет: — Сокол 8, вас понял, приказ на снижение до 6 800. Вы подтверждаете, что данный маневр безопасен? На том конце связи слышен приглушенный звук, будто кто-то вздохнул в микрофон переговорного устройства. — 84302, выполняйте приказ. У вас мало времени. Небо под вами полностью свободно. Снижайтесь до облачности на 6 800. Не пытайтесь связаться со Ставангером, не выходите на их глиссаду. Вам нужно тянуть дальше. Пер понимает, что это значит. Облачность начинается на восьми километрах. Спустившись ниже, самолет потеряет все внешние ориентиры. При отсутствии связи с землей — это почти самоубийство. При ручной смене маршрута — верная смерть. На борту 349 пассажиров. Вспоминая об этом, Пер внезапно чувствует, что внизу есть земля, и что их судно тяжелее воздуха в любом случае встретится с ней в конце полета. — Сокол 8, не понимаю, куда тянуть? В эфире возникает долгая пауза, оба истребителя совершают синхронный маневр и начинают снижаться быстрее пассажирского самолета. — Борт 84302, аэропорт Гардермуэн уничтожен. Пассажирские самолеты, находившиеся ниже отметки в семь тысяч, попали в зону ЭМИ. База Амеди подверглась атаке, в небе вражеские истребители. Берите курс на север. Чем севернее, тем лучше. Насколько хватит топлива, потом попытайтесь сесть вдали от населенных пунктов. Главное — уходите дальше. Вы в опасности. Пер видит, как далеко впереди из облаков вновь выныривают блестящие металлические точки и набирают высоту. «Сколько же здесь военных?» — с удивлением думает он. — Снижайтесь! Ускорить снижение немедленно! — звенит в наушниках приказной голос пилота истребителя. — Уходите из зоны визуального наблюдения! Пер впервые слышит, как Курт ругается сквозь зубы. Потом нажимает какие-то кнопки. Пер знает, что сейчас в салонах зазвучал тревожный сигнал и загорелись табло «Пристегните ремни!». Самолет снижается на максимальной безопасной скорости. Дальше только турбулентность, срыв потока и катастрофа. — Сокол 8, у нас 364 человека на борту. Мы не можем сорваться. — Тогда вас уже нет среди живых. — Сволочь... — вздыхает Курт и переключается на внутреннюю связь: — Уважаемые пассажиры, говорит командир экипажа воздушного судна, капитан первого класса Курт Альбертссон. Произошла чрезвычайная ситуация... Впервые в жизни Перу хочется помолиться, хотя он никогда не верил в то, что высоко над облаками обитает некая сила, способная хоть в чем-то помочь. За креслами пилотов скулит и бормочет что-то Паркер. Наверное, он вел бы себя иначе, если бы сидел сейчас в кресле второго пилота и занимался работой. Но он может только смотреть за всем этим разворачивающимся ужасом и понимать, что от него ничего не зависит. Внезапно от истребителя впереди отрывается нечто крошечное, оставляющее за собой дымный след, и летит в сторону самолета. Пер щурится, пытаясь рассмотреть приближающийся объект, и животный ужас парализует его. — Суки узкоглазые, — необычайно спокойным голосом говорит безымянный пилот Сокола 8. Пер не успевает заметить, как из-под днища Боинга выныривает истребитель и несется навстречу выпущенной боеголовке. В небе вспыхивает ослепительный огненный цветок. Какие-то мгновения объятая пламенем, теряющая куски машина еще стремится вверх, останавливается в одной точке и срывается в пике. Горящие обломки достигают полосы облаков одновременно с Боингом. Еще видно, как второй истребитель вступил в бой. Потом стекла кабины заволакивает белой дымкой, перемешанной с черной гарью. Град осколков стучит по фюзеляжу, а сквозь толстую дверь кабины из салона доносятся вопли пассажиров. Пер моргает, перед глазами проясняется, и в окутавшем кабину полумраке он видит горящие показатели приборов. — Вибрация первого двигателя. Пер слышит этот голос словно со стороны, и лишь мгновение спустя понимает — это говорит он сам. Очень уверенно, почти как Курт. Паника где-то внутри, а голос ровный. Самым ярким кажется красное табло. Акустический импульс ощущается всем телом. Пожар в первой мотогондоле. Верещит сирена. Обороты первого двигателя падают до нуля. — Выключи сирену, — приказывает Курт. Пер слушается. Курт выравнивает курс. Нужно надеяться, что теперь до их борта никому нет дела. Перед стеклами — сплошная молочная пелена, самолет летит сквозь облака прямой трассой. Лишь теперь Пер замечает, что от падавших обломков истребителя на стекле остались две трещины. Кидает панический взгляд на показания, должен был сработать аварийный сигнал, но нужно убедиться... Нет, фюзеляж герметичен. В дверь кабины громко стучат с обратной стороны. — Альбертссон, что у вас происходит? — орет Рамирез. — Мы связали троих дебоширов, но пятерым пассажирам и двум стюардам требуется медицинская помощь. Открой дверь, здесь все спокойно. — Открыть ему? — жалобно спрашивает Паркер. — Открой, — подтверждает Курт. — Что случилось? Что зде... — спрашивает Рамирез, первым делом бросаясь к приборной панели. Он замолкает на полуслове, и Пер немного этому рад. По крайней мере, Рамирез понял все сам, потому что у него не хватит сил остаться спокойным и одновременно дать ответ. «Мы лишились одного двигателя. Мы лишились конечной точки маршрута. Мы летим в пустоту, потому что на земле под нами ничего больше нет». — Нам нужно снизиться до пяти тысяч, — говорит Курт. — И выбрать, как будем садиться.