Тяжелее воздуха

Бригитта открывает глаза и видит над собой верхнюю полку спального места. Она на койке в комнате для отдыха экипажа, корпус судна ощутимо дрожит. Куда сильнее, чем бывает в стандартной ситуации. Попытавшись встать, Бригитта тут же валится обратно. Головокружение сбивает ее с ног. В поле зрения появляется Анна. — Как ты? Что болит? — спрашивает она взволнованно. Хочет приложить к лицу пакет со льдом, но Бригитта сопротивляется и вновь пытается встать. — Что происходит на борту? — Ох, лежи! У тебя может быть сотрясение! Бригитта ловит ее за руку, сжимает крепко, не обращая внимания на боль в собственном запястье. — Что происходит? Анна пытается вырваться. — Что происходит? — со злостью повторяет Бригитта, встряхивая ее за плечи, хоть от этого движения и ей самой становится дурно. — Всему конец! — вскрикивает Анна. И внезапно расслабляется, оседает в узкий проход между койками. Бригитта растерянно пытается удержать ее. Анна поднимает голову и смотрит ей в лицо — по щекам катятся слезы. — Все кончено. Аэропорт Гардермуэн разбомбили. Говорят, на Осло упала бомба. И на Ставангер, и на Нарвик, и на... ах... Анна давится словами и сидит некоторое время, молча глотая слезы. — Это все из-за проклятых американцев. Если бы не их гребанная база в Амеди, никому бы в голову не пришло считать нас угрозой! Суки! Ненавижу! — Анна всхлипывает и добавляет без всякой логики: — Мы потеряли один двигатель. И на земле никто не отвечает. Нам конец. — Где Пер Свенссон? — В кабине, за штурвалом. Ты меня слышишь? Я сказала, что мы умрем! Там война! Все против всех! Ни один крупный город не отвечает! Спутниковая связь не работает! Бригитта смотрит на Анну и понимает — сейчас начнется истерика. — Осло больше нет! Земли больше нет! Мама! Мамочк... Не жалея травмированного запястья, Бригитта размахивается и отвешивает Анне пощечину. Та едва не падает на спину, смотрит потрясенно, прижимая обе руки к покрасневшей щеке. Слезы льются в два ручья, из носа течет, все лицо мокрое. — Спасибо, — шепчет она едва слышно. — Мы пока живы, — говорит Бригитта. — Да... — Кто еще пострадал? — Августу сломали руку в потасовке. Четверо пассажиров с ушибами. Одному расквасили нос и выбили пару зубов, кажется. Рамирез всех заставил занять места и пристегнуться, теперь с этим нет проблем. — Хорошо. Помоги мне выбраться в салон. Повиснув на плече у Анны, Бригитта прикасается к переборке и ощущает ладонью колебание. Вибрация не до конца исправного, больного судна. Когда начинается легкая болтанка, заставшая их на лесенке, Бригитте кажется, что это конвульсии огромного раненного животного. *** Как-то раз Курт, изрядно выпив, в тесной компании вспомнил два случая, когда сам он думал — «все, вот теперь конец». Самолет — крайне надежный транспорт, да. Шанс погибнуть в автокатастрофе куда выше, сказал он в тот раз, но если проводить на борту очень много времени, то есть возможность догнать печальную статистику. Когда испытываешь судьбу, рано или поздно она одаривает тебя пристальным вниманием. Пер вспомнил об этих словах крайне не вовремя и теперь никак не может выкинуть их из головы. Впрочем, реальность тоже неутешительна. Самолет медленно снижается, выбираясь из облачной полосы, и когда последние белесые клочья рассеиваются перед окном кабины, внизу виден подернутый голубой дымкой пейзаж. Даже после снижения до двух тысяч метров сложно рассмотреть какое-либо движение внизу, и земля выглядит лишь тщательно прорисованной топографической картой. Изгибается серпантином линия шоссе, равнина расчерчена квадратами застройки, а если смотреть дальше... Перу кажется, что отяжелевшее облако опустилось к земле. Потом он видит, как облако, непривычного теплого цвета, расширяется, и понимает, что это на самом деле. Исполинский столб пыли и газа уже достиг нижнего края облаков своей верхней, грибообразной частью, и теперь слишком непохож на свой популяризованный массовой культурой образ, чтобы можно было узнать его с первого взгляда. Вот, оказывается, почему облака над самолетом медленно темнеют. — Отче наш, сущий на небесах... — шепчет Паркер, ближе двигаясь к стеклу. Когда Сокол 8 сообщил о том, что находящиеся на низкой высоте суда попали в зону действия ЭМИ, Перу было некогда задумываться о том, что именно это означает. Он понял лишь, что погибло много людей. И не смог бы догадаться, что часть этих мертвецов еще жива и находится в воздухе. — Борт, на два часа, — глухо говорит Рамирез. Пер находит взглядом светлую точку над темной землей. Ее очертания, смазанные дальностью наблюдения, не могут подсказать ему точную модель самолета. Но, кажется, это Аэробус. Самолет снижается над каменистой пустошью вдоль линии каких-то наземных построек, похожих на промзону. «Куда?!» — ужасается Пер. Но экипаж Аэробуса не может контролировать направление, самолет просто планирует туда, куда тащит его притяжение земли. Белая точка медленно уменьшается. Пер представляет, как судно отчаянно болтает, вот оно у самой поверхности, вот оно задевает землю крылом... Обломки разлетаются, катятся по ходу движения, фюзеляж мотает из стороны в сторону, стесывая и ломая о камни. Разлитое по земле авиационное топливо вспыхивает, и место крушения превращается в еще одну светящуюся рыжую точку на земле. Если окинуть взглядом пейзаж, можно обнаружить десяток этих огромных костров, заметных с большой высоты. — Вот там ровный участок шоссе, — сообщает Рамирез. Курт медленно качает головой. — Не выйдет. Пер глядит на полосу дороги и не может понять, что видит. Даже с такой высоты она не кажется идеально гладкой. Потом до него доходит... — В чем проблема? — спрашивает Рамирез. — Машины, — коротко отвечает Курт. Уже какое-то время они вручную держат курс над шоссе, и все дорожное полотно запружено автомобилями, сбившимися в бесконечной пробке по всей видимой протяженности. Кажется, внизу происходит что-то крайне нехорошее, потому что железная масса машин никуда не двигается, и вдали видно, как над дорогой поднимается темный дым. — Думаю, вы все трое согласитесь, что если наши аэропорты разрушены повсеместно, даже самые небольшие, которые все равно были бы для нас бесполезны из-за длины посадочной полосы, то тянуть на остатках топлива до Швеции или Финляндии бесполезно, — спокойно говорит Курт. — Связь ведь так и не появилась? — Нет, — отвечает Пер. — Понятно. Значит, у нас сейчас может быть только два варианта. — Кеблавик, — внезапно вставляет Паркер. — Он обслуживает международные рейсы, у них две полосы. Вряд ли их тронули, кому нужна Исландия? — Действительно, — с неожиданной злобой говорит Рамирез. — Кроме того, что там база НАТО, никому она не нужна. Скинули фугас и забыли. Примерно как на этой территории, которая сейчас под нами. «Эта территория» для Пера звучит, как оскорбление. На «этой территории» он родился и вырос. В Осло у него была съемная квартира, работа, друзья... «Эта территория» была всей его жизнью. Хочется ответить что-то резкое, но он молчит. Внезапно вспоминает, что у Курта жена и двое детей. Были. След огромного взрыва расползается, оплывает, заволакивает чисто выметенную взрывной волной землю. Пер слышал где-то, что в эпицентре ядерного взрыва температура настолько высока, что камни и земля плавятся. Миллионы враз оборванных жизней, машины и механизмы, дома и высотные здания, спрессовываются, сплавляются, превращаются в застывшее черное стекло. С высоты полета это выглядит как невинное облако теплого оттенка, рыхлое и непрерывно движущееся. Облако распадается смертоносными осадками, состоящими из яда и расщепленных частиц того, что было живыми существами и их миром. Все, что есть у него и у Курта — эта кабина. И этот лайнер. И 349 пассажиров, 11 стюардов и стюардесс, 2 пилота сменного экипажа. И они вдвоем, основной экипаж. Возможно, осознав это полностью, Пер стал бы орать и биться в припадке от ужаса. Но осознать он просто не в силах. Потому что для этого нужно поверить, а он не может, даже глядя на ядовитое облако, убедить себя, что это происходит на самом деле. И ему явно не до того, пока он за штурвалом второго пилота и должен выполнять свою работу. — Топливо, Паркер, — терпеливо напоминает Курт. — Нам не хватит даже до Фарерских островов. Два варианта, как я уже говорил. Мы можем тянуть над шоссе, вырабатывая остатки топлива и надеясь, что автомобили в какой-то момент закончатся. Этого может не произойти. Может оказаться, что дальше дороги нет, она уничтожена, и мы все равно не найдем ровный участок. — И тогда мы разобьемся, как тот Аэробус, — говорит Рамирез. — У нас будут пустые баки. При столкновении с землей возгорание будет локальным, даже если пары керосина сдетонируют, кто-то наверняка сумеет уцелеть. — Пустые баки, горящий двигатель и посадка на предгорье, — резюмирует Рамирез. — Тогда уж лучше в горы, — неожиданно для самого себя говорит Пер. Рамирез хмыкает. Курт поворачивает голову, переспрашивает с раздражением: — Что? Пер думал, что голос у него сорвется или будет дребезжать. Но он говорит ровно. Только пальцы чуть подрагивают, и он крепче сжимает штурвал. — На земле не будет никаких спасательных служб. Даже если они еще остались вообще, им там слишком много работы без нас. Самолет упадет в удаленном от крупных населенных пунктов районе, рассыпется от удара об землю. Кто-то погибнет сразу, зато все остальные окажутся с травмами разной степени тяжести. Мы, скорее всего, умрем при ударе, но я предложил бы подумать о тех, кто будет валяться среди обломков со сломанными ногами или перебитым позвоночником. Дополнительные часы мучений — и что потом? Смерть от холода или потери крови? К тому же, выработав топливо, мы потеряем управление. Можем недосчитать что-то и спланировать случайно на какой-нибудь хутор. Дополнительные жертвы. Но если мы повысим скорость до максимально возможной и направим борт в гору, все погибнут почти мгновенно. В гарантированно безлюдной местности. — Вот как, — только и отвечает Курт. — Да. Это что-то вроде дилеммы для стюарда Афинского Боинга. Если связь с землей невозможна, а внизу много живых людей, то зачем нам увеличивать число жертв своими бесполезными маневрами? В кабине повисает напряженное молчание. — Просто отлично, — говорит Курт и приказывает ледяным тоном: — Вон из-за штурвала! Паркер, займи его место. — Господи, нет! Не надо, пожалуйста! — вскрикивает Паркер и быстро пятится к двери кабины. — Я не смогу! Я все испорчу! — Сейчас же! — Подождите. Не нужно горячиться, — просит Рамирез. Пер пытается отстегнуть ремни безопасности дрожащими руками. На плечо ложится твердая ладонь, заставляя его замереть. — У тебя проблемы с логикой, — говорит ему Рамирез. — Думаю, самой главной ошибкой того стюарда было суждение о том, что члены экипажа и пассажиры мертвы, а он — единственный оставшийся живой, имеющий право решать за полный самолет обмороженных трупов. Увы, экспертиза потом показала, что он был неправ. Просто иного выхода у него не было, и он наверняка чувствовал, что сам скоро потеряет сознание и не сделает вообще ничего. У нас в кабине четыре дееспособных пилота, умеющих сажать самолеты. И у нас на борту 349 перепуганных пассажиров. Можешь покинуть на время кресло — я тебя подменю — и пройти борт из конца в конец, посмотреть на них, размышляя, что это все люди, которых ты захотел убить, чтобы они не мучились. — Хватит, — говорит Пер. — Прошло уже? Или мне надо тебя ударить или вылить на тебя холодной воды? — Я все понял, хватит. — Вы разговариваете, а расход топлива идет. Еще десять минут душеспасительных бесед, и второй вариант отпадет сам собой, — напоминает Курт и тут же добавляет: — Рамирез, сейчас судном командую я. Ты обязан подчиняться моим приказам. Если мне покажется еще на секундочку, что второй пилот не в своем уме, я отдаю приказ, а ты оглушаешь его, вытаскиваешь из кресла и сам занимаешь место второго пилота. Это понятно? Под взглядом Курта Перу хочется съежиться, будто он враз превратился в маленького мальчика. — Я не настолько хорошо тебя знаю, чтобы обеспечить полную слаженность работы, — говорит Рамирез. — Да. Но иного выхода не будет. Так что пожалуйста, не совершай непоправимых ошибок, Пер. Он сглатывает ком в горле и отвечает: — Я понял. Простите. Курт медленно кивает. — Если с остальным мы уже разобрались, то перейдем ко второму варианту. Мы можем попытаться совершить посадку на воду. Рамирез сквозь зубы произносит пару самых грязных ругательств. — Для этого нужна лишь небольшая корректировка курса. Но в ближайшее время. Нужно сохранить часть топлива на случай непредвиденных маневров и второго захода. — М-мать вашу, вы серьезно? — дрожащим голосом спрашивает Паркер. — Погодные сводки? — тут же деловито уточняет Рамирез. Пер переводит взгляд с приборных панелей за стекло кабины. Небо слишком темное для этого времени суток, словно наступили ранние сумерки после долгого дня. Взрыв выбросил в атмосферу слишком много пыли и пепла. — Пока еще были, нам все подходило. Небольшое волнение, ветер в пределах разумного. Но теперь все указывает на то, что внизу легкий шторм. — Сколько аварийных выходов окажутся над водой? — Думаю, четыре. Но только два — с подветренной стороны. Над крылом, чтобы не утонуть сразу... сам понимаешь. — И борт начнет погружаться минут через пять. Курт невесело усмехается. — С неисправным двигателем, о котором мы знаем лишь то, что попадание воды приведет к непредсказуемым последствиям? Я бы дал нам около трех минут. — Да вы рехнулись! — подает голос Паркер. — Сдурели! Совсем сдурели! — Рамирез, пожалуйста, выведи этого идиота в бизнес-класс, проследи чтобы он заткнулся и пристегнулся. Сзади слышится возня и звуки борьбы. — Не надо! — вскрикивает Паркер. Дверь кабины захлопывается, отрезая его голос. — Подача топлива в первый двигатель перекрыта, — говорит Пер скорее для самоутешения. — Перекрыта, — подтверждает Курт. — Но мы не знаем, сколько топлива скопилось в системе. И не представляем примерную величину засевшего там обломка. И уж точно не предскажем, как именно изменится положение, когда в двигатель хлынет вода. Не говоря уж о нашей устойчивости во время посадки. — Но другого шанса достигнуть земли целыми и невредимыми у нас нет. — Да. Пер прикрывает глаза, всем телом ощущая дрожащую тяжесть рассекающей воздух машины. — Ладно. По крайней мере, мы больше не тратим время на согласование действий с землей, так ведь? Визуально наблюдаю полосу побережья. Как прикажете скорректировать курс? На полосе побережья загорается пять ослепительных вспышек. Словно падающие вертикально в небо звезды, рыжие огненные шары взмывают под облака, оставляя за собой дымные протуберанцы. У Пера перехватывает дыхание от этого зрелища. Покинувшие пусковые установки ракеты поднимаются, пробивают облачную пелену и исчезают в выси, следуя заданному им смертельному маршруту. Дымные следы сносит ветром. Оказывается, мир еще жив. Выжившие продолжают планомерно добивать друг друга. *** Распухающая скула замазана толстым слоем тонального крема, а боль усиливается с каждой минутой. Бригитта принимает решение и глотает еще одну таблетку обезболивающего. Наплевать, что нельзя. Какое сейчас дело до того, как будет чувствовать себя желудок когда-нибудь потом? Будущего не существует даже на час вперед. К счастью, провалившись в глубокую отключку, она не застала самую сложную ситуацию в салоне. Зато теперь, когда наступает конец всему, она обязана бодрствовать и быть собранной. Бригитта стоит, крепко держась за перегородки по обоим сторонам прохода. Сзади, в кладовой, что-то металлически позвякивает, хотя все предметы вроде бы надежно закреплены на своих местах. Борт сильно трясется. — В контейнере под каждым креслом находится сложенный спасательный жилет, — говорит Бригитта по-английски, потом повторяет на норвежском. И так каждую фразу. Пассажиры молчат и слушают. — Сейчас, — продолжает Бригитта. — Вам необходимо достать из своей ручной клади все имеющиеся теплые вещи. Багаж нужно оставить. Вещи необходимо взять, температура за бортом — около пяти градусов выше нуля, ожидается дальнейшее похолодание. Обращенные на нее лица — белые настолько, что кажутся неживыми. Бригитта на себе показывает, как правильно затягивать ремешки спасжилета. Над головой у нее большой экран, на котором крутятся такие же наглядные инструкции к спасательным жилетам и схемы эвакуации салона. Люди сидят в странном оцепенении, кажется, что воздух стал густым и липким от массового страха. Особенно хорошо это чувствуют дети. В следующем салоне слышен надрывный плач младенца, он не утихает уже десяток минут. — Пожалуйста, откройте шторки иллюминаторов. Она знает, что некоторые пассажиры закрыли их не из-за яркого света. Дело в том, что сквозь толстые стекла виден дымный след, оставляемый в небе неисправным двигателем. Озвучив все инструкции, Бригитта ненадолго отлучается в комнату отдыха персонала. Там пусто, все стюарды и стюардессы, даже Август со сломанной рукой и кое-как наложенной шиной, сейчас на своем рабочем месте. Главное — не допустить паники и верно распределить людей на подходах к эвакуационным люкам. Если начнется давка — пострадают десятки. Если люди скопятся в одном месте — корпус лайнера накренится и начнет тонуть еще быстрее. Бригитта перетряхивает вещи в своем чемодане, сбрасывает отвратительные туфли, положенные ей по дресс-коду, и надевает зимние ботинки. Протяжно воет звуковой сигнал. Бригитта бегом скачет вверх по лесенке, в салон. Персоналу нужно занять места и пристегнуться. Снижение над морем начинается. *** — Удачи, — говорит Рамирез, перед тем как закрыть дверь кабины. — Встретимся на земле. За обзорным иллюминатором серое небо и серая вода почти слились воедино. Болтанка усиливается. — Закрылки убрать, — командует Курт. — Есть закрылки убрать, — отвечает Пер и чувствует, что горло болезненно пересохло. Он будто проглотил моток колючей проволоки. — Двигатель на малые обороты. Обогрев датчиков скорости включен? — Так точно, включен. Что за... Режущий нервы звук сигнализации — требование сверить скорость на датчиках. «Поверхность земли прямо по курсу! Поднять нос!» — кричит механический голос. Курт протягивает руку и отрубает сигнализацию. — Выставь давление. Следи вручную. — Свалимся... — Выжимай там у себя. Скорость смотри! Под брюхом судна, в двухстах метрах, бурлящее море, огромный лайнер стремительно несется над ним, постепенно сбрасывая высоту. Покрытая изломами волн поверхность воды на предельно допустимой скорости кажется гладкой, как бетонка взлетно-посадочной полосы. — Свалимся. — Право, крен убирай! На себя! На себя тяни! Пер тянет штурвал и ощущает, как лайнер медленно тянет вправо, слушается руля. — Высота! — 140 метров. — Зажечь фары. — Есть зажечь фары. Черная поверхность воды озаряется светом, видны пенные буруны. Порывистый ветер швыряет брызги. — Равняй! — Равняй! Ну! Равняй! Сам того не замечая, Пер орет на Курта, мертвой хваткой вцепившись в штурвал. Борт выровнен, скорость держится на критическом уровне, потом ползет вверх так, что обоих пилотов вжимает в кресло до тошноты и ощущения сдавленных внутренностей. — Сбрось газ! Сбрось газ, ты что, сука, оглох?! — Руль! — орет в ответ Пер. Курт и без того регулирует положение, поднимает лобовую часть. — Без паники! — Господи! Господи! — Без паники! А-а-а-а! Да-а-а-а!!! Толчок, и фюзеляж дрожит и стонет. Удар воды в брюхо подбрасывает борт, но следом нос опускается, и машина прижимается к воде всем корпусом, чудовищная инерция пытается вырвать Пера из кресла, ремни впиваются в тело. Корпус резко покачивается на волнах. — Сели. Господи, мы сели... — Хватит. Самое сложное еще впереди. Считай, мы уже тонем. Курт щелкает рычагами и кнопками приборов, мигающие красные панели меркнут, вой и вибрация захлебывающегося водой двигателя прекращается. — Говорит командир экипажа воздушного судна Курт Альбертссон. Посадка завершена. Начать эвакуацию пассажиров, — приказывает он по внутренней связи. Высвобождается из ремней безопасности, срывает переговорное устройство с головы. Самолет лежит на неспокойной воде, пол под ногами дрожит. Ощущается покачивание, когда масса пассажиров движется по салонам. Пер внезапно обнаруживает, что забыл взять свой спасательный жилет. Впрочем, Курт наверняка об этом и не вспомнил. Капитан судна проходит по салонам, выглядывает через иллюминаторы запасных выходов, проверяя ситуацию. Пер двигается следом. Люк над крылом, с подветренной стороны, уже распахнут. Сырой, обжигающе холодный воздух хлещет порывами. Двое стюардов уже притащили к выходу первый спасательный плот, крепят его канатом и сбрасывают вниз. Рывок веревки, соединяющей воздушный клапан с газовым баллоном, и плот стремительно наполняется воздухом. Первый стюард спрыгивает вниз, оскальзываясь на гладкой, залитой брызгами воды поверхности крыла. Восстанавливает равновесие и подает руку первой пассажирке. — Спокойно! — повторяют стюарды и стюардессы. — Спокойно, без паники. Времени хватает. Мест хватает на всех. Будто в насмешку бушующая вода колотит в борта, напоминая, какое в Норвежском море быстрое течение. — У меня собака в багажном отделении! — в отчаянии кричит кто-то из пассажиров, пытаясь что-то объяснить растерянной стюардессе. Она, в отличие от пассажира, отлично понимает, что именно в эти мгновения багажное отделение затапливает ледяная вода. Первый плот заполнен. Стюарды привязывают к канату второй плот, а его — снова к креплению у двери. Второй плот летит вниз, ударяется и начинает расправляться, наполняясь воздухом. Внезапно Пер видит Бригитту. Та стоит среди пассажиров, раз за разом повторяя мантру про то, что все в порядке и все они сейчас в полной безопасности. Курт раздает распоряжения громовым голосом, орет что-то о скоплении людей, и те поспешно расступаются. Судно качается, от каждого удара волн фюзеляж вибрирует. Теперь, на огромной черной ладони моря, он кажется крошечным и очень легким. Водная стихия поднимает и опускает тонны металла, как детскую игрушку. Пер думает о том, что нужно подойти к Бригитте. Сказать ей что-то. Но слов нет. Внутри что-то оцепенело, он ничего не чувствует и двигается на автомате, как робот. Помогает подняться какой-то оступившейся в проходе женщине со сбившимся набок спасжилетом. Как ни стараются стюарды, у люка то и дело образовывается затор. И Курт становится с одной стороны прохода, А Пер — с другой, пытаясь навести порядок. В глубине салона слышен нарастающий гул взволнованных голосов. Но еще раньше, чем этот звук мог бы его взволновать, Пер чутко слушает, пытаясь определить характер положения судна на воде. Колебания корпуса теперь глуше. Движение вверх-вниз становится медленным, тяжелым. Фюзеляж заполняется водой и набирает вес. Но вместе с тем металлу передается странная, лихорадочная вибрация, постепенно набирающая силу. И вот в тот момент, когда пассажиры, находящиеся еще по другую сторону салона, только пытаются осмыслить зрелище, открывающееся им за иллюминаторами, Пер уже понимает, в чем дело. Он переводит взгляд на Курта и одними губами произносит: — Двигатель. На лице Курта отражается его собственный страх. Самолет вздрагивает, по корпусу разносится тошнотворный гул. Пер не знает, что именно произошло, но пол под ногами начинает медленно крениться, и он понимает — что бы ни случилось, важно, что только что волны захлестнули левое крыло. На какой-то момент борт зависает в чуть неустойчивом положении, и может еще выровняться, но сбитые с ног люди уже заваливаются, толкаются и отчаянно кричат, не позволяя сохранить хрупкое равновесие. Пер видит, как один из стюардов бросается вперед по наклонному полу и обрубает аварийным топориком закрепленный на раме люка канат. Связанные друг с другом плоты отправляются в свободное плаванье. Их на воде даже не половина от необходимого числа. Стюард хватается за край люка и орет что-то наружу. Фюзеляж теряет устойчивость, наклоняется и начинает валиться открытым люком вверх. Правое крыло тяжело отрывается от воды. Это должен быть очень громкий звук, но его не слышно за оглушающим звенящим воплем, издаваемым сотней глоток одновременно. Пол вырывается из-под ног. Пер теряет равновесие и срывается, но внезапно кто-то хватает его за руку. Теряясь в хаосе окружающего пространства, он снова видит Бригитту. Это она держит его, второй рукой намертво вцепившись в какой-то поручень. Вокруг катится живая орущая масса, люди цепляются друг за друга, виснут на любых выступающих поверхностях. Кто-то впивается Перу в ноги, пытается вскарабкаться выше, зачем-то бьет его кулаком в бедро. Бригитта сдавливает его запястье с неженской силой. Глаза девушки крепко зажмурены, рот раскрыт в крике. Сверху срываются еще люди, катятся по ставшему почти вертикальным полу. Пер уже не может понять, какое положение судно занимает в пространстве. Людская масса накапливается, давит. Рука Бригитты сжимает так, что по предплечью разливается мучительная боль. Он пытается поднять вторую руку, найти хоть какую-то опору... Слышится стон металла и треск. Снизу дергают, и Пер срывается. Ногти Бригитты разрывают ему кожу на запястье и тыльной стороне ладони. Движущаяся масса подхватывает его, сдавливает, сминает... Пер чувствует, что не может вдохнуть. Он пытается, но лежащая на груди тяжесть чужих тел не оставляет шансов. Погружающийся в воду фюзеляж снова клонится куда-то, и человеческая масса, наполовину живая, наполовину уже раздавленная, вновь смещается. В последние мгновения жизни Пер чувствует, как проминаются ребра. Потом его кости не выдерживают. Когда салон заполняется водой, тела в раздутых спасательных жилетах покачиваются, поднимаются, приходят в движение. — Пер... — зовет Бригитта, не понимая, что вместо голоса доносится лишь сорванный хрип. Поврежденная рука уже не болит, она объята негасимым пламенем. В ладони зажаты наручные часы с разорванным ремешком. Она не может понять, откуда они взялись и долгое мгновение в полумраке смотрит на них удивленно. Ледяное течение подхватывает ее и несет вверх, мгновенно отняв у тела остатки тепла, а Бригитта все еще беззвучно воет от ужаса и горя. Погода ухудшается. Небо становится все темнее. Сначала кажется, что пошел снег. Но серые хлопья касаются воды, падают на ярко-алые тенты спасательных плотов и рассыпаются, превращаются в липкую грязь. Вместо снежинок с неба сыпется пепел.