Цветут цветы

Цветут цветы, Ни я, ни ты Уже не можем их сорвать

Гуань Шань сжимает края раковины до ломоты в пальцах и улыбается новому дню. Только отражение почему-то насмехается над ним и скалится в ответ окровавленными губами. До зубовного скрежета хочется разнести всё к чертовой матери, впечатать кулак в зеркало, чтобы сразу вдребезги, на сотню осколков, и может тогда обжигающая боль в разбитых костяшках заглушит другую. Но нужно держать себя в руках. Им только не хватало тратиться на новую мебель и сантехнику. К тому же, как он посмотрит в глаза матери? Она точно не обрадуется. Расстраивать её — это последнее, чего бы он желал вообще в этой жизни. Мо прикрывает свинцовые веки и осторожно выдыхает. Хорошо, что она уже ушла на работу и не видит его состояние. Он бросает еще один угрюмый взгляд на свое отражение, пристально рассматривая темные синяки под глазами и упорно не желая опускаться ниже. Этого, блядь, просто не может быть. Он не хочет верить, но во рту словно кусок медной проволоки царапает язык и нёбо, мешая сделать нормальный вдох. Гуань Шань сжимает зубы до проступивших на скулах желваков, сплевывает вязкую слюну и вылетает из ванной, оглушительно хлопая дверью. Окровавленные лепестки амариллиса так и остаются лежать в раковине.

***

Темную макушку у школьных ворот он замечает сразу. Хэ Тяня сложно не заметить, и дело не только в его модельном росте. Мистер совершенство сияет так, что видно, наверное, и в другой галактике. Но для толпы старшеклассниц, окруживших его стайкой глупых рыбешек, это все равно что свет удильщика в черной глубине океана. Интересно, кто еще выплевывает легкие из-за него? Кто-нибудь из этих девиц просыпается, будто в ебаной мелодраме, на простыни, усыпанной цветочными лепестками? Окровавленными лепестками. И без завтрака в постель. Мо болезненно кривится. От одного взгляда на Хэ Тяня внутри распускается новый бутон боли, а очередное подтверждение гребаного чувства, кажется, подступает к горлу, готовое вот-вот вырваться наружу с кашлем. Гуань Шань осторожно делает на пробу вдох и с трудом сглатывает. Он, наверное, лучше сдохнет, чем позволит кому-то узнать об этом. Нужно добраться до туалета, пока его не заметили. Но Хэ Тянь замечает. Поворачивается, как намагниченная стрелка — всегда на север, будто чувствует. Темный взгляд сразу же вонзается в него сотнями цепких крючков, от такого не уйти и не спрятаться. Гуань Шань все же пытается: чуть сменяет траекторию, ускоряет шаг, переставляет непослушные ноги в такт крови, оглушительно стучащей в висках. И дышит через раз, пока цепкие холодные пальцы не смыкаются вокруг его запястья. — Эй, малыш Мо, даже не поздороваешься со мной? — не нужно оборачиваться, чтобы понять — ублюдок скалится во все свои белоснежные тридцать два. Но Гуань Шань зачем-то оборачивается. Кокаиновая улыбка почти останавливает его взбесившееся сердце. Если бы Мо не был собой, то смог бы признать прямо сейчас, что основательно подсел на эту дурь, и ему тяжело отказаться от очередной дозы, пусть она может стать и смертельной. — Отъебись, — хмуро бросает он, не без труда высвобождая руку из крепкой хватки. Раздражение пыльной бурей закручивается внутри, оседая скрипучим песком на зубах. Сейчас Хэ Тянь особенно бесит. Его довольное лицо и безупречный вид Гуань Шаню поперек горла. Потому что они говорят только об одном: он здоров. Хэ Тянь здоров. — И еще раз назовешь меня малышом — выбью зубы, — цедит Мо и разворачивается, чтобы уйти. В горле, кажется, застрял морской еж, и это ощущение так ярко пульсирует в черепной коробке, что до него не сразу доходит: Тянь не отвечает ни на один из его выпадов. Но плевать, если он задержится еще на мгновение, то рискует стать цветочным горшком прямо здесь, у всех на виду. Мо в спешке снова считает шаги-удары и не видит беспокойства, застывшего в черных глазах.

***

Цзянь И подлетает к нему на большой перемене, закидывает руку на плечо и весело щебечет что-то о своем, о вечном: Чжаня опять куда-то уволокла Цзы Цянь, чтобы срочно обсудить один очень важный вопрос. Наедине. Девчонка своими капризами иногда доставляет слишком много проблем. Впрочем, как и большинство младших сестер. Гуань Шань вздыхает, устало приземляясь на скамейку, подальше от стайки оживленно болтающих одноклассниц. Видимо спокойно пообедать сегодня не удастся. Цзянь И мельтешит перед ним, вдохновенно жестикулирует, уже рассказывая о совместных планах сходить в кино и поиграть в приставку с Чжэнси. Мо пытается сосредоточиться на беззаботном голосе, чтобы хоть как-то отвлечься от боли, царапающей грудь, пока достает приготовленный утром сэндвич из сумки и старательно отгоняет воспоминания о багряных лепестках, которые с таким отчаянным остервенением смывал в унитаз. Вдруг простая и на удивление понятная мысль бьёт его осознанием. Он медленно переводит взгляд на Цзяня, внимательно рассматривает его лицо, бледную пергаментную кожу, темные круги под глазами, потрескавшиеся сухие губы, едва заметную испарину, проступившую на лбу. Выглядит слишком знакомо. — Почему ты не скажешь ему? — внезапно, даже для себя, перебивает Гуань Шань. Цзянь замолкает на полуслове и вопросительно кивает головой, не совсем понимая, к чему этот вопрос. Но мгновение спустя что-то похожее на страх мелькает в его глазах. Зрачки затапливают почти всю радужку. — Я… — он давится воздухом, непроизвольно делает шаг назад, запинается. На лице проступает какое-то смущенное и одновременно болезненное выражение. — Я пойду, поищу Чжэнси, а то скоро звонок, — невнятно тараторит он. — Терминатор убьет нас, если еще раз опоздаем к ней на урок, — и торопливо срывается с места, бросая через плечо короткое «увидимся». Гуань Шань паршиво разбирается в чувствах. Он не знает, что хрупкие нарциссы раздирают сердце Цзяня уже долгое время. Не знает, что тот бережно хранит каждый сорвавшийся с губ лепесток, как напоминание о болезненной любви. Не знает, что книги на его полке скрывают между своих страниц не один десяток нежных цветков, потому что любит Цзянь сильно и искренне. Гуань Шань паршиво разбирается в чувствах, но все существо Цзяня слишком громко кричит об очевидном, поэтому он знает. А еще он помнит, как однажды столкнулся с Чжанем в школьном туалете. Тогда он не был с ним знаком, но, кажется, небесный цвет незабудок, пару лепестков которых Чжэнси бережно завернул в платок и осторожно спрятал в карман, уже не вытравить из его памяти ничем.

***

Избегать Хэ Тяня удается весь оставшийся день и почти всю следующую неделю. Тот сам практически исчезает из его жизни. Не маячит перед глазами на перемене, почти не достает своими тупыми шуточками во время обеда, а на общих уроках физкультуры не просит учителя поставить их в пару на разминке. Гуань Шань даже думает, что ублюдок наконец воспринял его слова всерьез, и игнорирует неприятно свербящее ощущение в груди. А цветы все сильнее полыхают в его сердце красным ядовитым пожаром. Лепестков и крови становится больше. И это уже почти ритуал — каждый день спускать ошметки своих чувств в канализацию, избавляясь от доказательства своей слабости. Цзянь И подсаживается к нему за столик снова во время обеда. Сегодня, в кои-то веки, Гуань Шань рассчитывал поесть по-человечески в столовой, а не ныкаться, как обычно, по углам. Хэ Тяня нет в школе, а больше никто в здравом уме не решился бы составить ему компанию. Почти никто. Цзянь какое-то время сидит молча, постукивая пальцами по столешнице, потом вытаскивает из керамической салфетницы одну салфетку и аккуратно сгибает ее по диагонали. Гуань Шань откладывает надкусанный сэндвич в сторону, показывая, что слушает. — Ты спрашивал, почему я не сказал ему… — наконец начинает Цзянь, как будто их последний диалог не прерывался, и не было этих нескольких дней неловкого молчания. — Я боюсь, — спокойно признается он. Голос его тихий, уверенный. Но по взгляду становится ясно — эти мысли уже мучительно долго отравляют его. — Ты же знаешь, что будет с тем, кто не получит ответ на признание? — Мо кивает, хотя Цзянь наверное не замечает этого, потому что без заминки продолжает: — Сейчас, пусть хотя бы в качестве друга, но я могу быть рядом с ним. Могу видеть его каждый день, прикасаться к нему… — он смотрит прямо, глаза в глаза, бледные губы трогает слабая улыбка. От обреченности, застывшей в её уголках, хочется спрятаться под стол. — Поэтому я не хочу умирать, Гуань Шань. Понимаешь? Мо понимает. Понимает чужую боль, потому что живет со своей. В отличие от Цзяня, он не может позволить себе подобного. Гуань Шань никогда не смотрел на мир сквозь розовые стекла, поэтому слишком хорошо знает, что из себя представляет и где его место. Знает, что их с Хэ Тянем орбиты слишком далеки друг от друга, чтобы пересечься. К горлу снова подступает удушливый ком. — Наверное, ты думаешь, что я трус, — расценив молчание по-своему, заключает Цзянь. Салфетка в его руках умело превращается в белого журавлика. Он смотрит на него несколько мгновений, усмехается каким-то своим мыслям и с силой сжимает кулак, сминая хрупкую птицу изящными пальцами. — Нет, не трус, — хрипло произносит Мо, отрицательно качая головой. Изломанное бумажное тельце в чужих руках притягивает взгляд. Он хочет добавить, что знает, кто настоящий трус, ведь у него есть отличный пример, но воздуха вдруг становится катастрофически мало, и картинки перед глазами наслаиваются одна на другую. Как-то не получается у них нормально поговорить. Он хочет сказать, или даже говорит «ты не умрешь, не бойся», ведь точно это знает, но в голове уже жужжит встревоженный рой, а легкие раздирает болезненный приступ кашля. Не хватало только грохнуться здесь в обморок. Гуань Шань в панике встает из-за стола, краем глаза замечая, как в пошатнувшемся мире подрывается с места Цзянь.