Вкус терпкого отчаяния

Он быстро шел по переулкам, стараясь не оборачиваться. Сзади слышались тяжёлые шаги и яростное дыхание. Пахло горелым, пылью. — Я тебя по стене размажу, половинчатый! Тодороки оглянулся: Бакуго был уже очень близко, опасно близко. — Ненавижу тебя! — Сам виноват, что проиграл мне, — крикнул Шото и тут же прикусил язык. Сейчас было самое неподходящее время, чтобы злить Каччана. — Ты всех обманул, выиграл благодаря обману, а не силе. Тодороки замер, потому что перед ним выросла большая бетонная стена, дальше не было прохода. Он оказался в тупике, свернул немного раньше, чем планировал. Как так могло получиться, он не знал, этот переулок был изучен как свои пять пальцев. Несмотря на обыденность конфликтов с Кацуки, в этот раз всё казалось слишком серьезным, простыми ссадинами Шото отделаться даже не мечтал. — Добегался? Сейчас я покажу тебе настоящую силу, я не проиграл. Его плечи впечатали в холодный бетон, который, казалось, прогнулся. Тодороки замер, не в силах шевельнуть рукой, чтобы использовать причуду. Небольшой язык пламени взметнулся между их лицами, но тут же растворился в воздухе. Кулак Бакуго встретился с лицом Шото — и темная капля крови покатилась по подбородку. — Ублюдок! Перестань! — Не нравится? Я только начал, — второй удар был уже не таким сильным, но пострадала ключица. Сдавленный хрип Шото доставлял радость. — Ты просто с ума сошел! Бакуго замер, он не ожидал, что Тодороки в своем положении отважится плюнуть ему прямо в лицо. С каждой секундой контролировать себя становилось всё сложнее и сложнее, глаза наливались кровью. Половинчатого пришлось схватить за ворот пиджака и ещё раз прислонить к стене. — Сейчас ты будешь вспоминать всю свою жизнь и загадывать последнее желание, двумордый. Всё, ты напросился. Шото открыл глаза: всё кругом растворилось во тьме, и лишь яркая вспышка взрыва заставила завизжать от страха. Лицо горело как тогда, давно, в детстве. Самый главный кошмар его ранних лет снова вернулся к нему, но теперь в сознательном возрасте. Он больше не чувствовал, что его прислоняют к стене, он ничего не чувствовал, кроме боли, и ничего не слышал, кроме собственного крика. *** Бесконечный мрак, он повсюду. Ему больше не снятся цветные сны, да и вообще ничего не снится. Он не помнит, как выглядят лица его одноклассников — лишь размытые очертания. Он не знает, где сейчас находится. Точнее, всё, что он знает — это больничная палата, которая совсем небольшая. Двадцать два шага в длину и тридцать в ширину. Старая кровать, на которой он лежит. Очень скрипучая, очень неудобная. Пружины, которые выбились из матраса, постоянно оставляют на его боку царапины, он проводит пальцами по своей коже и чувствует их. Большое окно, говорят, что из него виден центр города, а если немного привстать, то можно заметить здание академии. Но это говорят. Окно холодное, утром и вечером на нём появляются небольшие капли воды. Почему так? За пять месяцев он не понял. Раковина, обычно в ней медсестра моет руки перед тем, как поставить капельницу. Его туда не пускают, скользкая плитка несёт опасность. Молодая медсестра Виола. От неё пахнет сиренью и корицей, но чаще всего за запахом таблеток эти нотки не уловить. У неё нежные руки, холодные длинные пальцы. На одном из них она носит тоненькое кольцо. А ещё у неё длинные волосы, она утверждает, что тёмные. Воображение рисует красивые картины и пейзажи за окном, особенно когда слышно пение птиц. И Тодороки нравится это, он чувствует лёгкость, начинает мечтать. Он представляет себе улыбки знакомых, яркие обложки журналов, с которых на него смотрят герои. «Всегда готовы прийти на помощь». Он резко вскакивает с подушки и хватается за лицо руками. Где эти герои, когда они так нужны? Почему они не могут помочь ему, почему не помогли тогда? Он не дышит, но набирает полную грудь воздуха и раскрывает глаза. Мрак, тьма, чернота. Эта пустота обнимает его своими руками, гладит по голове и прижимается к нему. Шото тоже обхватывает голову руками и хочет закричать, но вот уже как пять месяцев изо дня в день он беззвучно воет. У него больше нет слёз, он больше не может даже громко говорить, потому что голосовые связки не в норме. За дверью палаты кто-то стоит. Он чувствует всё: колебания воздуха, шершавую белую стену; запах сирени, что растет рядом с его палатой; горький вкус горсти таблеток, которые ему выписывают. Но всё это совершенно не важно, когда кругом беспросветная липкая тьма. Его сердце глухо стучит. Из-за чего? Из-за волнения? Кто пришел? Рука толкает скрипучую дверь — и он чувствует присутствие человека. Лёгкие шаркающие шаги почти бесшумные. Шото улыбается, именно таким скрытным и полагается быть хорошему герою. Его так учили, давно учили, пять месяцев назад. —  Доброе утро, — Айзава-сенсей замирает посередине палаты. — Доброе, — без явного оптимизма в голосе. Шото подтягивает к себе ноги и обнимает колени руками. Слышится скрип занавесок по гардине, значит, уже довольно светло на улице. — Как ты себя чувствуешь? — Хорошо, — Тодороки подавляет в себе желание съязвить в ответ. Как он может себя чувствовать? Хорошо? Плохо? Он больше не чувствует эмоций, он, наверное, потерял их вместе со зрением. Его не радует приход веселой Урараки, которая постоянно верит во что-то хорошее, твердит о том, что ждёт не дождётся возвращения Шото в Академию. Она быстро тараторит о том, что происходит в их классе, причиняя только большую боль. Он не испытывает никаких чувств, когда слышит шаги Мидории. Быстрые и четкие, наверное, у него очень тяжёлые сапоги. Изуку всегда осторожен, он говорит только о погоде, здоровье и всячески избегает обсуждения героев. Также он не говорит про их общих знакомых, о том, какие отношения у Тодороки были с одноклассниками. Шото не помнит очень многого, он не помнит тот день, когда его нашли в переулке с ожогами. Не может даже представить, какие отношения у него были с одноклассниками, лишь смутно: имя, фамилии, причуду и несколько эпизодов из прошлой жизни. Жизнь «до». — Здорово, что ты идёшь на поправку! — в его сердце словно втыкают иголки. Боль тягучая, душевная. Он слышит это практически каждый день на протяжении всего пребывания в больнице. — Угу. — Кстати, после уроков обещал прийти Изуку. Он очень ждёт вашей встречи, но я не знаю почему, — Айзава выкладывает на тумбочку какие-то предметы. — Что там? — по звуку не понять. — Что? Яблоки. Шото поворачивается и быстро моргает. Ему кажется, что темнота рассеивается, отступает. — Красные? — в его голосе надежда, он вытягивается и замирает в ожидании ответа. Ему кажется, что спелые алые плоды лежат совсем рядом, и протягивает к ним руку. Его запястье перехватывают. — Осторожно, ты можешь сорвать капельницу, — вся картинка снова рассыпается на осколки. — Красных не было, я решил, что зелёные тоже неплохо. Казалось бы, что уже давно пора привыкнуть к отчаянию. — Что это? — сенсей задирает рукав белой рубашки и ощупывает место, которое довольно сильно болит. Его пальцы причиняют только больше страданий. — Наверное, синяк, я упал, — он отдергивает руку. — Ты упал или ты пытался снова подойти к окну и споткнулся о тапочки? — Айзава недоволен. — Я споткнулся о горшок с цветком. — Тебе говорили не вставать и не устраивать походы по палате одному. Шото, тут полно опасностей. Одна твоя кованая койка имеет пять острых прутьев, — в воздухе висит напряжение. Ком обиды и слёзы подступают всё ближе. — Тодороки, ты должен поправляться, а не наносить себе вред. — Да, — звучит слишком обречённо. — Ладно, прости, я, как твой учитель, беспокоюсь. Не стоило делать такой выговор. — Я привык. В окно дует ветер, только он не даёт погрузиться в звенящую тишину. — К тебе никто не приходил? Шото вскидывает брови, он чувствует в голосе учителя недоверие. Слишком странно звучит это предложение, ведь он никого не ждёт, он не просил никого приходить. — А кто-то должен? — Да нет, — немного тише обычного. — Вдруг заглянул кто-нибудь. Просто интересуюсь. Тодороки отворачивается: ему не нравятся разговоры с учителем, они все пропитаны какой-то загадкой. Где-то в глубине души Шото верит, что Айзава знает всё о происходящем, но не рассказывает. Сенсей обходит колкую тему о том самом роковом дне, переводит разговор, обычно на какую-то ерунду. Айзава уходит, так же тихо, лишь пару раз тяжело вздыхает и дёргает дверь. За дверью кипит жизнь: бегают медсестры, постукивая каблуками; кричат дети, гремят чем-то, кто-то зовёт врача с причудой, кто-то просто приходит проведать знакомых. Дверь хлопает о проем, закрывая его от этого шумного мира. Он снова лежит в этой серой палате, где гуляет ветер. Тяжёлое напряжение, терпкое отчаяние и осознание происходящего гложет его. Шото моргает, сильно сжимает глаза и трёт их руками — безуспешно. Зачем он вообще каждое утро их открывает? На что он надеется?